Когда в дверь позвонили, Вера всё ещё стояла босиком на одну ногу.
Восемь часов вечера. Ровно. Ни минутой раньше, ни минутой позже — пунктуальность, граничащая с одержимостью, всегда была его визитной карточкой. В детстве она считала это милой странностью брата: Влад никогда не опаздывал в школу, всегда приходил к ужину секунда в секунду, и единственный раз, когда он задержался на двадцать минут, мать чуть не вызвала милицию. Потом выяснилось, что он доделывал чучело голубя в подвале.
Теперь эта пунктуальность обрела другой, зловещий оттенок.
Звонок повторился — на этот раз длиннее, настойчивее. Старая трель «Соловья» разорвала тишину пустой квартиры на куски.
Вера глубоко вздохнула, опустила бокал с вином на стол и одёрнула мятую блузку. Левая туфля всё ещё валялась в машине, пришлось скинуть и правую. Теперь она стояла на холодном линолеуме босыми ступнями, и это придавало ей странное ощущение беззащитности. Будто она снова девочка, которую старший брат застал врасплох.
Она подошла к двери. Глазок давно запылился, но даже сквозь мутную линзу она различила силуэт. Высокий, чуть сутулый, в тёмном пальто, хотя на дворе стоял июль. Влад всегда одевался не по сезону — говорил, что мёрзнет изнутри.
Вера открыла дверь.
Двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят три дня. Можно забыть лицо, запах, тембр голоса. Но когда он шагнул в прихожую, сгибаясь под низким косяком хрущёвки, Вера поняла: она не забыла ничего. Каждая деталь врезалась в память, как скальпель в плоть.
Влад изменился. Осунулся, поседел на висках — в тридцать девять это смотрелось почти аристократично. Тюремная бледность покрывала лицо, как патина старую бронзу. Но глаза остались прежними. Светло-серые, почти прозрачные, с тем самым прищуром, который когда-то казался ей признаком ума, а теперь читался как признак холодного, расчётливого превосходства.
— Здравствуй, сестрёнка, — произнёс он. Голос тоже не изменился. Мягкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой. Таким голосом читают лекции по искусствоведению. Или уговаривают прыгнуть с крыши. — Ты прекрасно выглядишь.
Вера не ответила. Она отступила в глубь коридора, освобождая проход. Приглашать его официально она не собиралась, но и держать на пороге было бессмысленно. Он вошёл — плавно, бесшумно, несмотря на грубые ботинки. Закрыл за собой дверь, и щелчок замка прозвучал как выстрел.
— У тебя мило, — заметил он, оглядываясь. — Скромно. Я ожидал большего от капитана полиции.
— Ты следил за мной.
— Изучал, — поправил Влад, снимая пальто. Под ним оказалась простая чёрная водолазка и тёмные джинсы. Никаких тюремных татуировок, никаких следов уголовной культуры. Он всегда брезговал этим. — Двенадцать лет — достаточный срок, чтобы навести справки. Ты стала переговорщиком. Это иронично.
— Почему?
— Потому что я тоже переговорщик, — он улыбнулся уголками губ. — Только мои собеседники реже соглашались на диалог.
Вера почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Он говорил о жертвах. О тех, кого убивал, предварительно — она знала из протоколов — беседуя с ними часами. Втираясь в доверие. Усыпляя бдительность.
— Чай или кофе? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Чай. Чёрный. Три ложки сахара. Ты же помнишь.
Она помнила. Он всегда пил приторно-сладкий чай, от которого у неё сводило скулы. Ещё одна детская привычка, которая теперь казалась частью его маскировки. Монстр, любящий сладкое.
Они прошли на кухню. Вера машинально включила чайник, достала кружки — две, из сервиза, который она купила в «Икее» и ни разу не использовала для гостей, потому что гостей у неё не было. Насыпала заварку. Пальцы не дрожали, и это было маленькой победой.
Влад сел на табурет у окна и сцепил руки в замок. Жест, знакомый до боли. Так он сидел на допросах, на суде, в те редкие моменты, когда ей разрешали присутствовать. Спокойный, как удав.
— Ты получила моё письмо? — спросил он.
— Получила.
— Но не ответила.
— Мне нечего было тебе сказать.
Влад хмыкнул. Взял со стола бокал с вином — тот самый, что она поставила для него — и повертел в пальцах, разглядывая на свет.
— «Рислинг», — констатировал он. — Дешёвый, но терпимый. Ты стала пить, Вера? Раньше за тобой такого не водилось.
— Раньше ты не убивал людей.
Он поставил бокал, не пригубив. Взгляд стал серьёзным, почти скорбным.
— Ты до сих пор веришь в эту сказку.
— Это не сказка. Это семь трупов.
— Доказательства сфабрикованы, — произнёс он ровно. — Ты читала решение суда. Обыски незаконны, ДНК испорчена, видеозаписи не имеют силы. Это правовая реальность. Я невиновен.
— Перед законом — возможно. Передо мной — нет.
Влад откинулся на спинку табурета. Скрипнуло дерево. За окном зажглись фонари, и их жёлтый свет лёг полосами на линолеум.
— Я скучал по тебе, — сказал он вдруг. — В камере была только одна фотография. Наша, с дачи. Ты в панамке, я с банкой бабочек. Я смотрел на неё каждый день.
— И что ты чувствовал?
— Пустоту, — ответил он, и в его голосе впервые промелькнуло что-то, похожее на искренность. — Я потерял всё. Семью. Друзей. Возможность заниматься искусством. У меня осталась только ты. Единственный человек, который знает меня настоящим.
Вера сглотнула. Чайник закипел и отключился с громким щелчком, но она не двинулась с места.
— Какого «настоящего», Влад? Того, кто делал чучела из людей?
Он поморщился.
— Не называй это так. Это вульгарно. Это были не чучела. Это были инсталляции. Каждая имела концепцию. Смысл. Отсылку к великим мастерам. Ты же видела «Офелию». Разве она не прекрасна?
— Она мертва. Изнасилована и утоплена в ванне с искусственными лилиями. Ей было двадцать три года, её звали Инга, и она хотела стать дизайнером.
— Я знаю, как её звали, — тихо сказал Влад. — Я знаю имена всех своих моделей. Я помню их лица. Их голоса. Их мечты. В отличие от следователей, для которых они были просто телами в морге.
— Ты убил их! — Вера не выдержала. Голос сорвался на крик, и в тишине кухни это прозвучало как пощёчина. — Ты убил их, Влад. Ты резал их, пока они были живы. Ты пилил кости. Ты вымачивал кожу в химикатах. Ты делал из людей экспонаты. И теперь сидишь здесь и рассказываешь мне об искусстве?!
Он не вздрогнул. Только глаза чуть сузились, и Вера поняла: он ждал этой вспышки. Он её провоцировал.
— Ты злишься, — констатировал он. — Это хорошо. Злость — это энергия. Намного лучше страха. Когда ты боялась в детстве, ты забивалась в угол и плакала. А когда злилась — кидалась подушками.
— Я не та девочка.
— Конечно, нет. Та девочка выросла и стала капитаном полиции. Но внутри ты всё та же Вера. Моя младшая сестра. Единственный человек, который понимал меня.
— Я никогда тебя не понимала.
— Понимала, — мягко возразил он. — Просто боялась признать. Помнишь наши игры? Мы запирались в подвале, и я рассказывал тебе истории. Ты слушала, открыв рот. Тебе было страшно, но ты не уходила. Потому что тебе было интересно. Тебя тянуло к тёмному так же, как меня.
Вера зажмурилась. Подвал. Их старый дом на окраине имел подвал — сырой, с земляным полом и единственной лампочкой на шнуре. Родители запрещали им туда ходить, но Влад, конечно, нарушал запрет. И её водил за собой. Там, в подвале, он рассказывал сказки. Не «Курочку Рябу» — свои собственные. Там были принцессы, которые умирали от чумы и превращались в фарфоровых кукол. Принцы, которые пили кровь своих возлюбленных. Драконы, которые не сжигали города, а медленно, по капле, вытягивали из жителей души.
Сейчас, с высоты профессионального опыта, она понимала: это была классическая преступная предиспозиция. Ребёнок с нарушениями эмпатии создавал нарративы, в которых смерть была прекрасна. Но тогда ей просто было интересно.
— Это была детская дурь, — сказала она, открывая глаза. — Дети любят страшилки.
— Нет, Вера. Дети любят бояться в безопасности. А ты хотела понять. Ты всегда хотела понять, почему я такой. Именно поэтому ты стала психологом. Не чтобы помогать людям. Не чтобы спасать. А чтобы найти ответ на вопрос: «Что сломалось в моём брате?»
Чай остыл. Вера машинально разлила его по кружкам, положила сахар — три ложки, как он просил. Подвинула к нему. Влад взял кружку, поднёс к лицу, вдохнул пар.
— Ты права в одном, — продолжил он. — Я изменился. Двенадцать лет одиночества кого угодно заставят переосмыслить. Я много читал. Медитировал. Даже молился, хотя никогда не верил в Бога. Я понял, что моё искусство было... ошибкой. Не с моральной точки зрения — мораль меня не интересует. С эстетической. Смерть — слишком грубый материал. Слишком... конечный. Я хочу попробовать другое.
— Какое?
— Жизнь, — он улыбнулся. — Я хочу попробовать жить нормально. Устроиться на работу. Может быть, вернуться к преподаванию. У меня высшее художественное, в конце концов. Найти тихую квартиру. Завести кота.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я подал прошение о снятии судимости. Мой адвокат говорит, что через полгода я буду полностью чист перед законом. Мне нужен только шанс. И мне нужно, чтобы ты помогла.
Вера горько рассмеялась.
— Помогла? Тебе? После всего?
— Именно потому, что после всего. Ты — единственная, кто знает меня настоящего. Если ты примешь меня обратно, если ты поверишь в моё исправление — это будет значить больше, чем любое решение суда.
— Ты манипулируешь.
— Возможно, — легко согласился он. — Но разве это меняет суть? Ты же психолог. Ты знаешь, что рецидивисты, которых отвергает семья, срываются в девяноста процентах случаев. Те, кого принимают — в два раза реже. Ты хочешь новых жертв? Или хочешь дать мне шанс?
Дилемма была ложной. Вера понимала это прекрасно. Он ставил её перед выбором, где любой вариант делал её ответственной за его будущие действия. Классический приём абьюзера. Но профессиональное знание не спасало от того, что сердце колотилось где-то в горле.
— Чего ты хочешь конкретно? — спросила она.
— Для начала — контакта. Регулярного. Я не требую, чтобы мы стали лучшими друзьями. Но я хочу иметь возможность позвонить тебе. Прийти в гости. Поговорить.
— А если я откажусь?
Влад вздохнул. Поставил кружку на стол, разгладил невидимую складку на скатерти.
— Тогда я останусь один. А одиночество, Вера... ты же знаешь, что одиночество делает с такими, как я. Ты сегодня утром разговаривала с человеком, который потерял всё. Князев, кажется? Он был готов убить ребёнка, потому что не мог справиться с пустотой. Я не Князев. Я сильнее. Но пустота внутри меня — она такая же.
— Ты угрожаешь мне? — тихо спросила Вера.
— Нет. Я предупреждаю. Я хочу быть честным с тобой. Я знаю, что такое рецидив. Я читал исследования. Я не хочу снова туда. Но если у меня не будет причин держаться...
Он не закончил фразу. Смысл повис в воздухе, как запах стекловаты из первой главы — въедливый, невидимый, токсичный.
Вера молчала. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку. Где-то наверху соседи включили музыку — глухой бас проникал сквозь перекрытия, как пульс.
— Мне нужно время, — сказала она наконец.
— Конечно, — Влад встал, и она снова поразилась его росту. Высокий, худой, он занимал собой всю кухню. — Я не тороплю. Я остановился в гостинице «Ока» на Вокзальной. Номер четырнадцать. Можешь позвонить в любое время.
Он подошёл к ней. Протянул руку. Она невольно взглянула на его пальцы — длинные, музыкальные, с аккуратными ногтями. Те самые пальцы, которые держали скальпель. Которые завязывали узлы. Которые гладили её по голове в детстве, когда она плакала.
Вера не пожала руку. Он убрал свою, ничуть не обидевшись.
— Знаешь, что такое аномалия? — спросил он вдруг.
— Отклонение от нормы.
— Поверхностное определение. В астрофизике аномалия — это участок пространства, где законы физики работают иначе. Гравитация там сильнее, время течёт по-другому. Мы с тобой, Вера, — гравитационная аномалия. Мы притягиваем друг друга, хотим мы этого или нет. И ни ты, ни я не можем отменить законы, по которым мы устроены.
Он повернулся и пошёл в прихожую. Вера двинулась за ним, держа дистанцию. У двери он обернулся.
— Кстати, о твоей работе. Я смотрел новости. Девочка, которую ты спасла — Алиса. Хорошая работа. Ты действительно талантливый переговорщик. Но задумайся: ты спасла её от Князева. А кто спасёт тебя?
— От кого?
— От себя, — ответил он. — Когда ты смотрела на Князева, ты видела меня. Ты всегда видишь меня. В каждом объекте. В каждом психе. В каждом преступнике. Ты не с ними говоришь. Ты говоришь со мной. И пока ты не примешь это, ты будешь проигрывать.
Он открыл дверь. В подъезде было темно — лампочка снова перегорела.
— Я позвоню завтра, — бросил он через плечо. — Спокойной ночи, сестрёнка.
Дверь закрылась. Шаги стихли на лестнице. Вера стояла в прихожей босиком, смотрела на пыльный глазок и чувствовала, как внутри, в районе солнечного сплетения, разрастается ледяной шар.
Она знала, что нужно делать. Нужно звонить Ткачу. Нужно сообщить, что он был здесь. Нужно написать рапорт. Нужно просить защиты.
Но она не делала ничего.
Потому что он был прав. В чём-то чудовищно, невыносимо прав.
Она действительно видела его в каждом объекте. Она действительно стала переговорщиком не для того, чтобы спасать людей. А для того, чтобы спасти его — или понять, почему спасти невозможно.
Вера медленно сползла по стенке на холодный линолеум. Закрыла лицо ладонями. И впервые за много лет позволила себе заплакать.
Где-то в кармане пиликнул телефон. Новое сообщение.
Она не стала читать. Она и так знала, от кого оно.
Через два дня
Утро началось с вызова.
— Горелая, дуй в Заречье, — голос дежурного был взвинченным. — Парк Строителей. Двойной суицид с захватом. Двое детей.
Вера натянула форму, даже не позавтракав. Заднее сиденье «Мазды» всё ещё пахло пылью с завода. Она гнала через город, мысленно прокручивая протоколы. Двойной суицид — самый сложный сценарий. Когда двое решили умереть вместе, отговорить одного почти невозможно — они держат друг друга в орбите смерти. А если ещё и дети...
На месте уже стояло оцепление. Три патрульные машины, скорая, микроавтобус спецназа. Харченко курил у входа в парк, лицо у него было серым.
— Что там? — спросила Вера, выбираясь из машины.
— Молодая пара. Муж и жена. Лет по тридцать. Он потерял работу, она — выкидыш на позднем сроке. Заперлись в заброшенном тире с двумя детьми — мальчик и девочка, три и пять лет. Угрожают всех убить. У него охотничье ружьё. У неё — кухонный нож.
— Психологический фон?
— Депрессивный психоз у обоих. Соседи говорят, неделю не выходили из квартиры. А сегодня ночью собрали детей и ушли. Следы ведут сюда.
Вера кивнула и двинулась к тиру — приземистому кирпичному зданию с заколоченными окнами. У дверей стоял наряд. Капитан СОБРа доложил обстановку: внутри темно, визуальный контакт невозможен. Объекты не отвечают на призывы.
— Я зайду, — сказала Вера.
— Без жилета? — капитан посмотрел на неё как на сумасшедшую.
— Жилет их спровоцирует. Они и так в психозе. Увидят броню — нажмут на курок.
Она вошла в тир.
Внутри пахло пороховой гарью и плесенью. Луч фонарика выхватил ряды обшарпанных манекенов, стойки для оружия, ржавые гильзы на полу. И в дальнем углу, у мишенного щита, она увидела их.
Мужчина сидел на перевёрнутом ящике, прижимая к себе детей — мальчика и девочку, оба в пижамах, бледные от холода и ужаса. Женщина стояла рядом, приставив нож к собственному горлу. Ружьё лежало у мужчины на коленях, стволом в пол.
— Здравствуйте, — негромко произнесла Вера, остановившись в десяти шагах. — Меня зовут Вера. Я здесь, чтобы просто поговорить.
Женщина всхлипнула.
— Уходите. Мы всё решили.
— Я не могу уйти, — мягко ответила Вера. — Там, за дверью, люди, которые будут вынуждены войти, если я уйду. Я не хочу, чтобы они входили. Вы тоже не хотите.
Мужчина поднял голову. Его лицо, худое, измождённое, было залито слезами.
— Вы не понимаете... Мы всё потеряли. Всё. У нас нет причин жить.
— Причины есть, — сказала Вера, делая крохотный шаг вперёд. — Они сидят у вас на коленях. Посмотрите на них.
— Именно поэтому! — вдруг взвизгнула женщина. — Чтобы они не мучились! Чтобы не жили в этом гребаном мире! Мы уйдём все вместе. Все вчетвером. Это будет... красиво.
Вера почувствовала, как внутри что-то обрывается. «Красиво». Слово, которое вчера произнёс Влад. И вдруг она увидела не эту несчастную пару в темноте тира, а другие лица. Ингу. Офелию. Ещё шесть имён, которые она помнила наизусть.
И своего брата, который говорил о красоте смерти.
Что-то перемкнуло.
— Красиво? — повторила она, и в её голосе появилась сталь. — Вы думаете, это красиво? Вы думаете, ваши дети оценят красоту? Они просто умрут. В грязи. В темноте. От рук собственных родителей. Это не красота. Это трусость.
Мужчина вздрогнул. Женщина опустила нож на пару сантиметров.
— Вы не смеете... — начала она.
— Я смею, — перебила Вера, делая ещё шаг. — Я каждый день разговариваю с людьми, которые хотят умереть. И знаете, что я поняла? Смерть — это не искусство. Не подвиг. Не решение. Это просто конец. Чёрный, тухлый, необратимый конец. А жизнь — это аномалия. Понимаете? Жизнь — это единственная аномалия в равнодушной вселенной. И пока вы живы, вы можете всё изменить.
Она сделала ещё шаг. Пять метров.
— Вы потеряли ребёнка. Это страшно. Это несправедливо. Но посмотрите на тех, кто у вас есть. Они дышат. Они смотрят на вас. Они верят вам. А вы хотите их убить? Ради чего? Ради того, чтобы красиво уйти?
Ещё шаг. Три метра.
— Отдайте мне нож, — Вера протянула руку. — Отдайте, и мы выйдем отсюда. Все вместе. Без наручников. Без криков. Просто выйдем. А потом я отвезу вас к врачу. К хорошему врачу, который поможет. Я обещаю.
Женщина смотрела на неё. В глазах стояли слезы, и в них, как в мутной воде, медленно проступало что-то другое. Не решимость. Скорее, надежда.
Нож звякнул об пол.
Мужчина разжал руки. Дети выскользнули из его объятий и бросились к Вере — мальчик вцепился в правую штанину, девочка в левую. Вера не шелохнулась.
— Всё, — сказала она в рацию. — Захват не нужен. Нужны санитары и тёплая одежда.
Через десять минут, когда их выводили из тира, когда плакали дети, когда женщина, рыдая, просила прощения у кого-то невидимого, Вера отошла в сторону и села прямо на траву. Её трясло.
Харченко подошёл, протянул сигарету.
— Ты сегодня была... другой, — заметил он.
— Какой?
— Жёстче. Обычно ты мягче работаешь. А тут почти кричала на них.
Вера затянулась, глядя, как санитары уводят пару в машину.
— Я поняла кое-что, — ответила она.
— Что?
— Раньше я думала, что спасаю их от смерти. А теперь поняла: я спасаю их от красоты. Ложной, ядовитой красоты, которую кто-то когда-то придумал. Смерть — не искусство. Она — дерьмо. И пока я жива, я буду это повторять. Каждому. Даже если придётся кричать.
Она не стала объяснять, кого имеет в виду. Харченко бы не понял.
Телефон в кармане снова пиликнул.
Вера достала его. Сообщение от Влада.
«Я смотрел по новостям. Ты снова справилась. Я горжусь тобой».
Она долго смотрела на экран. Потом набрала ответ.
«Завтра. В семь вечера. Парк Горького, центральная аллея. Я буду ждать».
Нажала «Отправить». И впервые за двенадцать лет почувствовала, что управляет ситуацией. Или ей только казалось.
Продолжение следует...