Традиция заготавливать берёзовые веники в нашей семье передавалась, наверное, от прадедов. Начало лета — самое время, пока лист ещё молодой, не огрубевший, душистый. Мама сказала: нынче нужно заготовить больше, не только для нас, но и на продажу. В райцентре, говорит, банщики за один веник по три рубля просят. Мы с девчонками переглянулись. Три рубля! Это ж целое состояние. И за работу, в общем-то, нехитрую.
— Значит, так, — скомандовала я, когда мы собрались на опушке. — Нам надо штук по тридцать хотя бы. Мама на рынок в Упорово повезёт, там и продаст.
— Тридцать? — Наташка присвистнула. — Олька, у нас руки отвалятся.
— А ты хочешь всё лето без денег сидеть? — парировала я.
Спорить никто не стал. Даже Коля, который поначалу смотрел на наши приготовления с недоумением.
— Веники? — переспросил он, когда я вручила ему небольшой топорик. — Из веток? И это... продают?
— А ты думал, — усмехнулась Ритка, — В каждом уважающем себя русском банном деле веник — главный инструмент. Без него и пар не тот.
Коля покрутил в руках топорик, попробовал на вес. Вид у него был такой, будто мы собрались не за вениками, а на секретное задание.
Мы шли по полю к лесу. Начало июня, а жара стояла, как в середине лета.
— Жарко! — законючила Светка.
— А ты побегай, прохладно станет! — хмыкнул Коля.
— Не поняла. — Искренне удивилась сестра.
— А это анекдот такой — засмеялся Коля. — Идет по пустыне измученный жарой верблюд. Подбегает к нему тушканчик и спрашивает: «Верблюд! Ты что такой грустный?» «Да вот, — говорит, — пить хочу и очень жарко». «А ты бегай, как я, меня ветром обдувает». Верблюд собрал все силы и побежал. Через несколько метров упал. Тушканчик подошел, потрогал лапкой лоб и говорит: «Замерз бедняга».
Все как выпали ржать. В такую жару бегать – это самоубийство. Я смотрела на Колю и как будто узнавала его заново. За этот год он изменился. В прошлом году был застенчивый мальчик, а сейчас вел себя с нами легко, шутил, рассказывал анекдоты. Определенно, он мне нравился всё больше.
Мы углубились в молодой берёзовый лес — не тот, что за огородами, а дальше, где деревья пониже, прутья — длинные и гибкие. Я сразу принялась выбирать: вот этот хорош — ровный, без сучков, лист крупный, ярко-зелёный, пахнет так, что голова кружится.
Девчонки разошлись в разные стороны, а мы с Колей остались у большого пня, на котором я водрузила свой рюкзак с припасами.
— Ладно, — сказал он. — Показывайте, что делать.
— Смотри, — начала я, выбирая первый прут и показывая, как его нужно правильно срезать. — Главное — не повредить берёзу. Срезаешь под углом, чтобы рана быстрее затянулась. И не срезай всё подряд. Оставь дереву силу.
Коля кивнул и осторожно приставил топорик к тонкому стволу. Ударил. Прут упал, но не так, как надо — срез получился неровный, с заусенцами.
— Не страшно, — сказала я. — Первый блин комом.
Он попробовал ещё. Получилось лучше, но всё равно кривовато. Я взяла его руку в свою и помогла приноровиться. Его пальцы были тёплыми и сильными, и я вдруг подумала, что мы стоим слишком близко. Где же наши, когда нужны? Но деваться было некуда, и я решила, что это просто работа.
Я показывала, как собирать ветки, усаживаясь на траву и начиная связывать первые веники. — Смотри. Берёшь несколько веток — примерно вот так — кладёшь одну на одну. Самые длинные — внутрь, покороче — по краям. Потом связываешь в двух местах — у основания и чуть выше, чтобы не рассыпались. Если кончики торчат, можно на пеньке подрубить топором.
Я ловко обмотала пучок бечёвкой, затянула, отрезала ножницами конец. Коля наблюдал с таким видом, будто я демонстрировала фокус.
— Дай попробую.
Я протянула ему заготовку. Он принялся связывать, но бечёвка всё норовила соскочить, прутья рассыпались, никак не желая лежать ровно.
— А если вот так? — спросил он, пытаясь соорудить конструкцию, которая больше напоминала метлу.
— Не-а, — засмеялась я. — Таким веником только двор мести. Нужно, чтобы веточки не внутрь лежали, а наружу, растопыренные. Тогда париться хорошо таким веником. Смотри ещё раз.
Я снова показала, медленно, объясняя каждое движение. Коля вцепился в бечёвку с упрямством, которому я могла только позавидовать.
— Можно я рядом сяду? — спросил он, кивнув на траву.
— Конечно, — ответила я, стараясь не выдать своего волнения.
Он сел — совсем близко, почти вплотную. От него пахло лесом, дорожной пылью и чем-то новым, незнакомым — наверное, городским. Я украдкой взглянула на его руки. Они были больше, чем в прошлом году, пальцы длиннее, и в движениях появилась какая-то уверенность. Только вот с вениками она пока не помогала.
— У тебя терпения — на десятерых, — буркнул Коля, когда очередной его пучок развалился.
— Это называется "деревенская закалка", — улыбнулась я. — Мы тут с детства всё своими руками делать привыкли.
— Я заметил, — он отложил бечёвку и посмотрел на меня. — У тебя всё хорошо получается.
Я не знала, что ответить. Повезло, что из кустов вынырнула Светка с охапкой берёзовых веток.
— Оль! Смотри, какие я нашла! — закричала она. — Самые пушистые!
Я отодвинулась от Коли на более безопасное расстояние и принялась разбирать Светкину добычу. Пушистые — это хорошо. Значит, веники будут мягкими, душистыми. Ими и париться одно удовольствие.
Солнце поднялось уже довольно высоко, и в лесу стало жарко и душно. Мы перебрались в тень большой берёзы, разложили на траве брезент и продолжили работу. Коля, наконец, начал понимать, что к чему. Его веники выходили всё равно кривоватыми, но теперь хотя бы не разваливались. Ритка даже похвалила:
— Для городского — отлично. Мой дядя из Тюмени и спички не мог зажечь, когда первый раз приехал.
— А я умею и спички зажигать, — обиделся Коля.
— Ой, да ладно тебе, — Наташка хлопнула его по плечу. — Шутим мы. Ты вообще молодец. Вон сколько навязал.
И, правда. Рядом с Колей выросла целая горка веников. Кривоватых, не очень аккуратных, но честных.
— Хотите анекдот про Горбачева? — неожиданно предложил Коля.
Мы, конечно, хотели. Про Горбачева и перестройку смешные были анекдоты. Мы слышали по вечерам, как их рассказывают родители друг другу. Но почему-то казалось, что они смеялись как-то не весело над этими анекдотами.
— Короче!— Коля хмыкнул — Выступает Горбачев на съезде. «Товарищи, в 1990 году у нас не будет мясных продуктов. Что предлагаете делать?». Зал молчит. Вдруг голос из зала: «Будем работать по 10 часов!» Горбачев продолжает: «В 1991 году у нас не будет молока. Ваши предложения?» «Будем работать по 16 часов!» «А в 1992 будут перебои с хлебом.» «Будем работать 24 часа в сутки!» Растроганный Горбачев: «Спасибо вам, дорогой товарищ! А где вы работаете?» «В крематории».
Мы засмеялись. Но, как и у взрослых, это получилось не весело. В Суерке было кладбище, про крематории я только недавно узнала, что есть такие в больших городах. Анекдот Коли прозвучал не как шутка, а как те страшилки, которые мы рассказывали друг другу на сеновале.
Девчонки притихли, а я просто сидела и смотрела, как в тени берёзы Коля перевязывает очередной веник — старательно, сосредоточенно, иногда покусывая губу. Ветки шуршали, пахло берёзовым соком и нагретой землёй. Вдалеке куковала кукушка.
— Сколько лет осталось? — спросил Коля, не поднимая головы.
— Не поняла, — ответила я.
— Кукушка кукует. Говорят, если сосчитать — узнаешь, сколько тебе жить.
Я прислушалась. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку.
— Хватит, — сказала я. — Я долго жить хочу, незачем это знать.
Кукушка замолчала. Будто послушалась. Мы переглянулись и засмеялись.
Солнце клонилось к закату, когда мы закончили. Все навязали по огромной охапке веников. У меня вышло тридцать семь — больше, чем планировали. Связанные в пучки, они лежали на брезенте, пахнущие лесом, летом и чем-то ещё — тем самым, что не купишь в городе ни за какие деньги.
— Ну что, ребзя, по домам? — спросила Оксана, потягиваясь.
— По домам, — кивнула я.
Мы разобрали веники, погрузили на тележку, которую прикатила Ритка, и двинулись обратно. Коля шёл рядом, и в руках у него был его первый веник — самый корявый, самый смешной, но он нёс его, как знамя.
— На память оставлю, — сказал он, заметив мой взгляд. — Привезу в Тюмень. Буду в баню ходить и Суерку вспоминать.
— А мы тебе ещё сделаем, — пообещала я. — Лучше.
— Куда уж лучше, — усмехнулся Коля и взял меня за руку. Прямо при всех. Наташка за спиной присвистнула, но я не обернулась.
Мы шли через поле, и высокая трава щекотала ноги. Впереди горел закат. А позади оставался лес, полный берёз, которые щедро поделились с нами своими ветками. И пусть мы забрали не много — по чуть-чуть, — но деревья, кажется, не обиделись. Они только шелестели нам вслед, обещая новые встречи.
***
Веники мы повесили в сарае — аккуратно, веничек к веничку, чтобы не помялись и проветрились. Мама пришла с работы, увидела нашу гору, всплеснула руками.
— Господи, да вы там весь лес повырубили? — спросила она, но глаза у неё были радостные. Такие я видела нечасто — в последнее время мама больше хмурилась.
— Тридцать семь штук мои, — отчиталась я. — Коля тоже помогал. Правда, у него сначала не получалось, но потом он научился.
Мама посмотрела на Колю, который стоял в дверях, чуть смущённый.
— Молодец, — сказала она. — Настоящий мужик растёт. Такие веники в райцентре вмиг разберут. Я в субботу на рынок съезжу, попробую продать.
— А почём покупают? — спросила Ритка, которая зашла с нами попрощаться.
— Не знаю ещё. В прошлом году по рублю отдавали. А в этом… — мама вздохнула. — В этом всё подорожало. Говорят, в Упорово веники уже по три рубля.
Мы переглянулись. Три рубля — это уже не мелочь. На эти деньги можно купить… я задумалась. Пластинку, например. Или пару книжек. Или даже мороженого на всю банду.
Когда подруги разошлись, я осталась помогать маме по хозяйству. Мы вышли во двор покормить кур, и мама, пересыпая зерно из мешка в ведро, негромко сказала:
— Ты это, Оля, с деньгами поаккуратней в этом году. Не сори, как раньше.
— А что так? — спросила я, насторожено. У меня как раз были большие планы на эти деньги.
— Зарплату в детском саду задерживают. Второй месяц. Говорят, денег в кассе нет. — Она помолчала, ссыпая последние зёрна. — А цены растут. Вчера в сельпо зашла — масло сливочное уже по три пятьдесят. А было два двадцать.
Я присвистнула. Даже я понимала, что это много.
— А папа? — спросила я осторожно.
Мама не ответила. Только губы сжала в тонкую нитку.
Вечером, когда мы пили чай на веранде, пришёл дед Михаил. Он сел на своё любимое место у окна, поправил очки и сказал:
— Слышал, вы нынче в лес ходили. Я, помню, в молодости тоже веники заготавливал. На всю округу. Не продавал, так отдавал. Тогда продавать нельзя было.
— А мы хотим на веники фотоаппарат купить, — похвасталась Светка. — Плёнки цветные. Коля сказал, они дорогие.
— Фотоаппарат — дело хорошее, — кивнул дед. — Только вы, девоньки, не забывайте: деньги нынче быстро тают. Как снег весной. Вчера были — сегодня нет.
— Дед, что значит «тают»? — спросила я.
— Инфляция, Олюшка, — ответил он, и слово это прозвучало холодно и страшно, как диагноз. — Страна печатает много денег, а товаров от этого больше не становится. Вот они и обесцениваются.
Я не совсем поняла, но запомнила. Дед не стал объяснять подробнее, только махнул рукой:
— Ладно, вам, молодым, об этом рано думать. Вы лучше скажите, как там Коля наш, освоился?
Я рассказала, как Коля работал вместе с нами, как ловко рубил ветки. И анекдот про Гарбачева, который нам рассказал Коля.
Дед слушал меня и улыбался.
— Да, смело народ жить стал. Раньше такие шутки только на кухне шепотом рассказывали. А сейчас даже дети не боятся…
***
На следующий день, когда мы снова пошли в лес — на этот раз за щавелём для супа, — я услышала разговор взрослых. Мы сидели на опушке, отдыхали, а неподалёку остановились перекурить дядя Витя, сосед, и тётя Зина из дома напротив.
— Слышала, в райцентре талоны ввели, — говорила тётя Зина, поправляя платок. — На мыло, на спички. И на стиральный порошок. Предъяви талон — получи товар. Нет талона — хоть удавись.
— Достукались, — вздохнул дядя Витя и сплюнул в траву. — Скоро и на хлеб введут. Что тогда делать будем?
— А что делать? — тётя Зина развела руками. — Как жили, так и будем. Своё растим, своё едим. Городским хуже. Им без магазина никак.
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает тревога. Словно где-то под полом завелась мышь — не видно её, а слышно, как скребётся. Талоны — это что? Бумажки какие-то? А без них, значит, и мыла не купить? Даже спичек?
Мы собрали щавель и пошли домой. Я несла сумку, а в голове крутились обрывки разговоров — мамин вздох у пустого кошелька, дедово слово «инфляция», тёти Зинины талоны.
— Оль, ты чего молчишь? — спросила Светка, заметив, что я не отвечаю на её болтовню.
— Задумалась, — ответила я.
— О чём?
— Да так. О жизни.
Светка хмыкнула, но допытываться не стала. Она была младше, и её тревоги были другими — найдут ли они с подружками заброшенный шалаш на краю деревни, сошьет ли ей бабушка новый сарафан на лето, пустит ли её Коля посмотреть в видоискатель фотоаппарата.
А я смотрела на родное село вдалеке, и думала: как же всё сложно у взрослых. И когда ты сам становишься взрослым, мир почему-то не становится проще. Он становится тревожнее, словно в нём завелись щели, сквозь которые сочится холод.
Но тут Светка дёрнула меня за рукав, показывая на отцветающую сирень.
— Оль! Смотри, пятилистник! Загадай желание!
Я подняла голову. Светка держала в ладошке нежный цветок сирени с пятью лепестками. Я взяла его, прожевала.
— Загадала, — сказала я.
— Что? — спросила Светка.
— Чтобы всё было хорошо. У всех.
Светка посмотрела на меня, хотела спросить что-то ещё, но передумала. И правильно. Потому что я и сама не знала, как ответить. Хорошо — это как? Когда хлеб не по талонам? Когда папа не пьёт? Когда мама не вздыхает над пустым кошельком?
Мы шли домой, и держала в руке весточку сирени. Я знаю, что там еще найду цветочки с пятью лепестками. Один я уже потратила на желание. Может, и правда, всё будет хорошо. Просто не сразу. И не так, как мы думаем.
Это 2 глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь