Осенью 1812 года в Тарутинском лагере, в просторной избе, почивал главнокомандующий всеми русскими aрмиями. Изба была натоплена жарко, у дверей дремал денщик. Почивал светлейший долго, сладко, по-стариковски, а из лагеря в Петербург тем временем летели доносы. Писали, что светлейший ленив, что спит по восемнадцати часов в сутки, что при особе его состоит молоденькая особа, переодетая казачком… Доносы были, скажем прямо, не совсем клеветою. А войну старик тем не менее выиграл – единственную войну, которую Россия не имела права проиграть!
Был он к 1812 году тучен, тяжёл, одноглаз; в седло садился с трудом, армию объезжал в коляске, а на докладах, случалось, дремал. Чёрной повязки, кстати, не носил – её придумали потом кинематографисты. Зато имел этот сонный старик биографию, от которой становится не по себе.
Дважды турецкая пуля прошибала ему голову навылет – под Алуштой и под Очаковом, – и дважды он выживал вопреки всей медицине. Хирург Массо записал тогда слова, ставшие пророчеством: «Должно полагать, что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской».
Пули и ядра, визири и интриганы – ничто не брало этого человека! Учён он был отменно: математика, фортификация, языки – французский, немецкий, польский, а на турецком, сказывают, изъяснялся не хуже паши. При штурме Измаила он вёл колонну на приступ, и Суворов отрапортовал потом: Кутузов, мол, шёл на левом крыле, но был правою моею рукой.
Он же, на что был скуп на похвалы, говорил о нём: «Умён, умён! Хитёр, хитёр! Его и де Рибас не обманет». Сама государыня Екатерина наставляла приближённых:
– Кутузова беречь надобно. Он у меня будет великим генералом!
Ленив телом – неутомим умом: вот вам формула этого человека. Была у формулы и третья часть, о которой учебники помалкивают: женолюбив. Женолюбив всю жизнь, до седых волос, безо всякого смущения. В молодости – блестящий офицер и дамский угодник; в зрелости – ловкий царедворец, не гнушавшийся собственноручно варить кофе по-турецки фавориту Зубову, за что злые языки прозвали его «кофейником Зубова».
Каково прозвище для будущего спасителя отечества?
А он сносил, ибо умел ждать… Дома его ждала жена, Екатерина Ильинична, пять дочерей и брак, прослуживший тридцать пять лет. Супруги жили душа в душу и на увлечения друг друга глядели сквозь пальцы – век был просвещённый, екатерининский, и добродетель понимал широко. Денег фельдмаршал, к слову, не считал вовсе и жил не по средствам – долги его после смерти пришлось платить казне.
Но подлинный его «гарем» расцвёл на склоне лет, в турецкой войне. В 1811 году шестидесятипятилетний Кутузов принял Дунайскую армию и обосновался в Бухаресте. Француз на русской службе граф Ланжерон – мемуарист ехидный, но глазастый – оставил нам картинку. Ланжерон самого Кутузова не любил и в записках не пощадил никого, однако даже он признавал, что под ленивой наружностью главнокомандующего прятался ум такой изворотливости, какого не сыскать было во всей армии.
Так вот: главнокомандующий приметил юную боярыню Луксандру, жену валашского боярина Гулиано, и без церемоний повелел мужу доставить красавицу к себе. Муж доставил и не прогадал: боярин получил подряды на поставку фуража русской армии, супруга его задавала балы и обеды для штабного «двора», а старый фельдмаршал жил среди этой пасторали, как восточный паша… Петербург ворчал, армейская молодёжь посмеивалась.
Откуда же такая безнаказанность? Оттого, что заменить старика было некем, и все это знали, начиная с государя. Война с турками тянулась уже шестой год, армию перед тем ополовинили, забрав дивизии на запад, и воевать приходилось не числом, а стариковской хитростью.
Ибо осенью 1811 года «паша» вдруг показал, на что годится. Под Рущуком он разбил визиря, армию турецкую обложил под Слободзеей, как медведя в берлоге, и тысячи османов сложили оружие. А затем сотворил то, чего не ждал никто: за месяц до вторжения Наполеона вырвал у Турции мир! Бухарестский мир развязал России руки на юге – без него двенадцатый год мог кончиться совсем иначе.
Согласимся, читатель: недурно для старика, у которого на уме одни казачки.
Потом была Отечественная война, Бородино, оставленная Москва и Тарутинский лагерь, с которого мы начали. В лагере армия отъедалась и приодевалась, стекались резервы и ополчение, подвозили ружья и сукно, а Наполеон сидел в сожжённой Москве и ждал письма о мире. Письма не было. Был октябрь, за ним подкрадывался мороз… Старик отлично понимал, что время и пространство воюют за Россию вернее всяких генералов, что каждый день промедления съедает у Наполеона лошадей, фураж и надежду, и потому спал спокойно, доводя до бешенства собственный штаб.
Тем временем доносы о «казачке» и восемнадцати часах сна легли наконец на стол дежурного генерала. Сочинителей угадать нетрудно – обойдённые командою генералы скучали без дела.
Что же руководство штаба? Генерал Коновницын выслушал чтение очередной кляузы до конца.
– Что прикажете с этим делать, ваше превосходительство? – спросил адъютант.
Ответ Коновницына история сберегла благодарно.
– Что до любовницы, то не наше это дело. Румянцев возил их по четыре. А что спит, так пусть спит! Каждый час сна этого старца приближает нас к победе.
Сам же светлейший, когда ему передали столичные пересуды, только усмехнулся.
– Пускай пишут… Голова у меня, слава богу, цела, а остальное не их забота.
Золотые слова! Пока чувствительные души считали часы фельдмаршальского сна, старик вёл свою войну – ленивую, хитрую, стариковскую. В сражения не лез, берёг солдата, ждал. Дождался: великая армия выкатилась из России по старой Смоленской дороге, тая на морозе, как свеча. Европа ахнула: армии, бравшей Вену и Берлин, больше не существовало.
Наполеон, говорят, звал русского фельдмаршала «старым лисом Севера» – комплимент в устах человека, обманувшего всю Европу, дорогого стоит.
Развязка наступила скоро. В апреле 1813 года, в заграничном походе, простуженный Кутузов слёг в прусском городке Бунцлау и больше не поднялся. Дорожная слякоть доконала старика быстрее всех турецких пуль… Существует легенда о последнем разговоре: у постели умирающего будто бы стоял Александр I.
– Прости меня, Михаил Илларионович…
– Я прощаю, государь. Но простит ли Россия?
Историки давно рассказали, что сцены этой не было и быть не могло – не таков был царь, да и не таков был старый царедворец. Однако легенда живёт второе столетие, ибо народ сочиняет легенды не о ком попало… Гроб с телом фельдмаршала везли в Петербург пять недель, и на последних вёрстах народ выпряг лошадей и повёз его на себе.
Похоронили старика в Казанском соборе – Пушкин написал потом о «гробнице святой».
Вот и судите теперь, читатель. Лень и сон, казачки и боярыни – таков обвинительный акт; спасённая Россия – таков оправдательный.
Многим ли святошам отечество обязано спасением? Святых полководцев, замечу, не бывает вовсе, а спасители случаются раз в столетие. Я думаю, старик потому и отстоял жизнь для целой России, что сам любил её во всех проявлениях – жадно, грешно и весело…