Перед отъездом Лидия Марковна долго гладила фикус по листьям, как кота. Потом протянула мне ключи и тетрадный листок, исписанный круглым учительским почерком.
– Поливать по средам и субботам, голубушка. Разговаривать не обязательно, но Беня любит.
Лидия Марковна сорок лет вела в школе музыку, и почерк у неё остался учительский: даже фикусу инструкция по пунктам.
Беня – это фикус. Ему лет больше, чем моему браку: Гриша подарил его Лидии Марковне на серебряную свадьбу. Гриши двадцать лет как нет, а Беня вот, растёт себе, упирается макушкой в карниз.
– Вы надолго?
– Недели на три, к сестре, в Кисловодск. Связь там не ловит, так что не теряйте. – Она поправила лист, который и так смотрел куда надо. – Просить-то особо некого, голубушка. Вы у меня, считай, самые родные. Через стенку.
Сестра в Кисловодске у неё правда есть, я видела её однажды, на юбилее. Больше к Лидии Марковне никто не ездил. Детей у них с Гришей не случилось.
В листке было про полную лейку, про «от окна не двигать» и про то, что если закапает смеситель, можно позвать моего Диму. Дима ей прошлой зимой этот смеситель уже чинил. «Золотые руки у вашего Димы, – сказала тогда Лидия Марковна. – И молчит хорошо. Сейчас мужчины больше разговаривают».
Уехала она в понедельник утром. Такси, серый плащ, чемоданчик. Маленький, как на два дня.
После работы я зашла знакомиться с Беней. Первый полив по расписанию только в среду, но надо же освоиться. В чужой квартире пахло сушёной мятой и чуть-чуть валокордином. Ходики на кухне тикали старательно, будто им за это платили. Чисто было до звона: ни чашки в раковине, ни крошки, полотенца сложены стопкой, как в магазине.
На пианино стояли две фотографии: Гриша в костюме и они вдвоём, молодые, у какого-то моря.
Холодильник она оставила пустым, размороженным, с распахнутой дверцей. Даже соль убрана в шкаф.
На пустом столе осталась одна сахарница, под ней лежал сложенный вдвое листок. Я решила: памятка какая-нибудь по хозяйству. Чужие записки читать не приучена.
Аккуратистка, подумала я. У нас перед любым отъездом холодильник остаётся жить своей жизнью, и ничего, все живы.
Беня стоял на кухне, у самого окна. Землю в горшке потрогала пальцем: влажная. Лидия Марковна полила перед отъездом, всё предусмотрела. Я рассказала Бене, раз положено, что на улице март и что хозяйка велела кланяться. Беня слушал и блестел листьями. Я заперла дверь на два оборота и пошла домой жарить котлеты.
Вечером доложила Диме, что Беня жив и ухожен. Дима кивнул как-то вбок и спросил, заперла ли я дверь на оба оборота. Я ещё удивилась: с каких это пор его волнуют чужие двери.
Во вторник Дима позвонил, что задержится: заедет к Толику в гараж. Пришёл в девятом часу, тихий, поужинал без новостей и долго мыл руки. Я подумала: поцапались они там, что ли. У Толика характер.
А в среду я задержалась на работе и пошла поливать уже в восьмом часу. Стояла на кухне с лейкой, когда в прихожей завозился замок.
Ключ. В чужой двери. Я замерла. Шаги. Знакомые. Очень знакомые. Я эти шаги двадцать три года слушаю в нашей прихожей.
В кухню вошёл мой муж. В руке у него была спортивная сумка. Пустая.
Секунды три мы смотрели друг на друга. У него было лицо человека, которого застали в чужой квартире с сумкой. У меня, подозреваю, не лучше.
– Так, – сказала я. – Дима. У тебя ключи от квартиры Лидии Марковны.
– Вера…
– Толик, значит. Гараж.
Он покраснел, как школьник у доски. Поставил сумку на табуретку.
– Я слово дал.
– Кому?
Он молчал. А у меня в голове уже складывалось: вопрос про два оборота, вчерашний тихий вечер, долгое мытьё рук, чужие ключи. Складывалось что-то такое, о чём вслух не говорят.
Дима смотрел мимо меня, на стол. Я тоже посмотрела. Под сахарницей лежал тот самый сложенный листок. Я его развернула. Круглый учительский почерк, тот же, что в моей инструкции про Беню.
«Димочка. Халат на крючке в ванной, голубой. Очки для чтения на тумбочке у кровати. Зарядку от телефона из розетки на кухне. Иконку с полки заверни в полотенце, чтобы стекло не побилось. Передачи принимают до семи. Подпишешь: для Мельниковой Л. М.».
Я прочитала это два раза. Ходики тикали. Беня блестел листьями, как ни в чём не бывало.
Потом я пошла в ванную и сняла с крючка голубой халат.
– Очки на тумбочке? – спросила я из ванной.
– На тумбочке. – Дима выдохнул. – Она меня в пятницу у подъезда подкараулила. Отдала ключи, сказала: плановая операция, ничего страшного. Список на столе – что потом довезти, всё сразу ей не унести. И слово взяла: никому. Верочке особенно, она охать будет. «А я охов не люблю».
– А Кисловодск?
– А Кисловодск для всех.
Я представила, как она в пятницу караулила его у подъезда с этими ключами и репетировала, чтобы голос был обычный. И ведь получилось. У неё всегда всё аккуратно.
Я сложила халат, пристроила сверху очки в потёртом футляре. Иконку завернула в вафельное полотенце, как просили. Подумала, сходила к нам за коробкой зефира, которая лежала к чаю, и сунула её в боковой карман. Благо ходить – через стенку.
– Завтра до семи успеешь?
– Успею.
– Зефир скажешь, что от тебя. И не говори ей, что я знаю. Раз она охов не любит.
Дима кивнул и взял сумку так, как берут хрупкое.
***
Лидия Марковна вернулась в конце месяца. Позвонила в нашу дверь: плащ тот же, серый, только пояс затянут на две дырки дальше. Я отперла ей квартиру, взяла чемоданчик и пошла следом. Она первым делом прошла на кухню, к Бене, и погладила его по листьям.
– Ну, здравствуй. Не засох без меня.
– Он даже новый лист выпустил, – сказала я. – Вон, светлый, наверху.
– Это к добру. – Она помолчала. – А загар у меня не пристал, голубушка. Дожди в Кисловодске. Три недели подряд.
– Бывает. Март.
– С меня варенье. Вишнёвое, без косточек.
– Договорились.
Я отдала ключи и спросила только, какой водой поливать Беню зимой, если что. Про Кисловодск не спросила ни слова.