— Ноги вытирай, говорю! Это тебе не твоя халупа, тут пол итальянский!
Тамара Петровна перехватила Олину руку у самого порога и развернула её носом к коврику. Гости толпились в прихожей, разувались, восхищённо тянули шеи в сторону огромных окон. Оля молча вытерла и без того чистые тапки.
— Проходите, проходите, дорогие мои! — свекровь уже плыла в комнату, раскинув руки в стороны, как стюардесса. — Вот, любуйтесь. Панорама на весь город. Семнадцатый этаж!
Гости охали. Стекло шло от пола до потолка, без перемычек, и за ним лежал весь район — крыши, дороги, далёкая река. Сестра Тамары, тётя Рая, прижала к груди сумочку и завистливо поцокала языком.
— Ой, Тамар, ну ты дала. Это ж стеклище какое. Не страшно так высоко?
— А чего бояться? Тут стеклопакеты немецкие, с подогревом! — Тамара постучала пухлым пальцем с массивным золотым перстнем по раме. — Я молодым всё по высшему разряду сделала. Раз уж поднимаю семью — так до конца.
Оля прошла на кухню. Поставила пакеты на стол.
Поднимаю семью. Оля знала цену этой панораме до рубля. Первый взнос — два миллиона сто, её добрачные, лежали на вкладе с двадцатого года. Остекление, тот самый «аквариум» с подогревом — ещё восемьсот, целевым переводом от её родителей напрямую застройщику, с назначением платежа, чёрным по белому. Тамара Петровна не вложила ни копейки. Только фамилию свою вписала в собственность да легенду себе сочинила.
— Оль! — голос из комнаты. — А чего ты скатерть-то не постелила нормальную? Эту тряпку убери, постели мою, гипюровую. Гости же!
— Эта чистая.
— Чистая! — Тамара фыркнула на всю квартиру. — Я вам тут хоромы отгрохала, а ты на скатерти экономишь. Срамота. Стели гипюр, в комоде лежит.
Оля достала гипюр. Постелила.
Гости расселись. Стол ломился — Оля закупалась три дня, всё на свою карту. Салаты, буженина, рыба под маринадом. Тамара села во главе, как императрица на троне, и сразу принялась командовать.
— Райка, ты буженину бери, буженину. Это невестка старалась, надо же, хоть руки не из того места. Геннадий, наливай уже!
Муж тёти Раи, Геннадий, молча налил себе компота, подцепил солёный огурец и захрустел, глядя в окно.
— А Сёмочка где? — спохватилась тётя Рая. — Сын-то твой?
— Семён на лоджию вышел, покурить, — Тамара махнула рукой. — Устал, бедный, на работе горит весь. Мужик в семье — добытчик.
Добытчик стоял за стеклом лоджии спиной к столу и неторопливо мял сигарету. Сёмочка вообще обладал редким талантом: как только запахивало семейной разборкой, у него тут же находилось неотложное дело по ту сторону стекла.
— Вот, Рая, гляди, — Тамара понизила голос, но не сильно, чтоб все слышали. — Я ж говорю, на готовенькое девка пришла. Жили в съёмной за тридцатку, а тут — бах, и квартира. Кто поднял? Я подняла. А она ходит, морду воротит, скатерть ей мою не по нраву.
— Я не воротила.
— Молчи уж! — свекровь пристукнула ладонью по гипюру. — Ишь, голос прорезался. Сиди, ешь, что хозяйка дала.
Оля положила вилку. Посмотрела на свекровь ровно.
— Хозяйка.
— А кто ж ещё-то? — Тамара подбоченилась. — Квартира на меня записана. Я хозяйка. Запомни, милая.
Зазвонил телефон. Тамара выудила его из складок блузки, ткнула в экран толстым пальцем и положила на скатерть.
— Алё! Зин, ты? Говори громче, я тебя плохо слышу, руки заняты, на громкой! — она снова взялась за вилку. — Чего? Да отмечаем новоселье, я ж тебе говорила!
Голос подруги Зины раскатился по всей кухне, динамик хрипел на полную.
— Ой, Тома, поздравляю! Это та самая, на семнадцатом? Ну ты ловкачка!
— А то! — Тамара расплылась. — Я ж тебе рассказывала, как обстряпала всё. На невесткины деньги взяли, на её взнос, а оформила на себя. Она и не пикнула, дурёха. Теперь хоть тресни — не выпишу. Квартира моя, и точка!
В кухне стало очень тихо. Геннадий перестал хрустеть огурцом. Тётя Рая застыла с бужениной на вилке.
— А невестка-то знает? — хихикнул динамик.
— Да что она понимает! — Тамара хохотнула. — Сидит, как сыч. Детей нет, мужа толком приструнить не может. Для кого копила — непонятно. Вот и оттяпала я по-умному.
Оля встала из-за стола.
— Зинаида Павловна вас плохо слышит, — сказала она ровно. — А мы — хорошо.
Тамара осеклась. Схватила телефон, ткнула в отбой.
— Ты чего подслушиваешь, паскуда?
— Громкая связь. Вы сами включили.
Оля вышла в коридор. Сняла с вешалки сумку, достала тонкую синюю папку. Вернулась. Положила её на гипюровую скатерть, перед свекровью, и раскрыла.
— Выписка. Целевой перевод застройщику. Восемьсот тысяч, от моих родителей, назначение платежа — за квартиру по ДДУ номер такой-то. Это остекление и отделка.
Она выкладывала листы один за другим, ровно, как карты.
— Платёжка с моего вклада. Два сто. Первый взнос. Дата — до свадьбы. Это мои добрачные. Они не делятся и в собственность ваших денег не превращаются от того, что вас вписали.
Тётя Рая медленно отложила вилку.
— А вот, — Оля выложила последний лист, — квитанции за отопление вашего аквариума. Стёкла с подогревом дуют, конвекторы не справляются, переплата восемь тысяч в месяц. С моей карты. Полгода уже. Сорок восемь тысяч.
Тамара смотрела на папку, и пухлая рука с перстнем медленно сползала со стола.
— Это… это всё подделка! — выдавила она.
— В банке заверено. Хотите — запросите ещё копию.
— Да ты… — свекровь побагровела, ища опору. — Да ты бесплодная сидишь, оттого и за бумажки трясёшься! Детей нет, кому твои миллионы? Два сыча в гнезде, тьфу!
Оля помолчала. Поправила край папки, чтоб лежала ровно.
— Сыча, — повторила она. — Хорошо.
Она посмотрела на свекровь.
— Деньги мои. Перевод целевой, доказан. Долю через суд выделят без вопросов. А отопление я платить перестану. С завтрашнего дня.
Тамара вскочила, опрокинув стул.
— Раз ты такая умная — выметайся из моей квартиры! Чтоб духу твоего тут не было!
— Из вашей? — Оля кивнула на папку. — Тут на бумаге написано, чьи деньги. Долю выделять буду я. А дальше разберёмся через суд. Может, это вам выметаться придётся.
Стеклянная дверь лоджии скользнула в сторону. Сёмочка наконец заметил, что за стеклом случилась катастрофа, и сделал лицо человека, который вообще мимо проходил.
— Мам, ну чего ты, — пробормотал он, не глядя ни на жену, ни на мать, и сел изучать узор на гипюре. — Может, не при гостях?
— А ты где был, сынок? — тётя Рая вдруг поджала губы. — Курил, пока тут такое? Знал ведь, чьи деньги.
Сёмочка нашёл на скатерти крайне интересную точку и уставился в неё.
— Поехали, Гена, — тётя Рая поднялась, дёрнула мужа за рукав. — Неудобно как-то. Чужими деньгами хвасталась, людей собрала.
Геннадий встал, дожевал огурец и кивнул Оле — коротко, по-мужски.
— Спасибо за стол, хозяйка, — сказал он. Слово «хозяйка» он произнёс с нажимом.
Гости потянулись в прихожую. Тамара осталась стоять у опрокинутого стула, открывая и закрывая рот беззвучно.
Через две недели тётя Рая позвонила Оле сама — раньше-то они почти не общались, но теперь нашёлся повод.
— Оль, ты как? Я чего звоню. Тамарка-то наша к юристу бегала, — голос в трубке был довольный. — Сказали ей: ничего не светит. Деньги твои, перевод целевой, всё чисто. Долю тебе выделят, а её, может, ещё и подвинут. Она теперь по всей родне ходит, плачется, что её невестка ограбила. Только никто уже не верит.
Сёмочка позвонил один раз, поздно вечером, мямлил, что «можно всё переиграть, ты же меня знаешь». Оля сказала, что знает. И положила трубку.
Геннадий, говорят, при случае пересказывает родне историю про немецкие стёкла с подогревом, которые дуют, — и каждый раз доходит до места про сорок восемь тысяч с чужой карты.
Оля собрала папку обратно. На отопление за этот месяц она уже не перевела ни рубля. Вложила в папку новый лист — заявление в суд о выделении доли, распечатала с утра. Молнию на сумке застегнула.