Дарья Десса. Авторские рассказы
Пломба раздора
Кровь на молочном зубе – это не кровь. Так говорит любой стоматолог. Но когда мой сын Артём в третий раз за ночь проснулся с плачем и прижал ладошку к щеке, мне показалось, что весь мир сейчас лопнет по шву. Как тот самый зуб – серый, с чёрной точкой внутри, которую я заметила две недели назад и тут же записалась к детскому доктору.
Вернее, попыталась, поскольку оказалось, что ждать придётся две недели. Или ехать в экстренную. Но путешествие к ним – это как игра в русскую рулетку. Можно оказаться в руках у хорошего доктора, а можно у коновала. Рисковать совершенно не хотелось. Если бы речь шла обо мне, тогда другое дело, но тут ребёнок. Стала искать другие варианты. Частная клиника – завтра. Пять тысяч рублей. Ровно столько я зарабатываю за две смены в кофейне, если повезёт с чаевыми.
– Сделаем, маленький, – прошептала я, баюкая его в кровати.
Артёму четыре. Он ещё не знает, что боль бывает не только зубная. Пока познаёт мир, и следующие два урока, я надеюсь, сын запомнит на всю жизнь. Первый, – что деньги пахнут. Второй – в каждой семье они пахнут по-разному. И это не тот запах, которым обладает почти каждый предмет. Тут речь о вещах эмоциональных. Но сейчас вы всё поймёте.
Утром, как всегда, пришла свекровь. Александра Никаноровна – женщина-монумент, которую жизнь вырубила из советского гранита. Она заходит без стука, потому что «это дом моего сына Павла». Того самого, который уже год работает вахтовым методом в Норильске и присылает деньги своей матушке – на «чёрный день». Моя зарплата идёт на Артёма, на еду, на квартплату, – словом, на то, чтобы жить нам с ребёнком. Муж считает, что я слишком нервная, потому и регулярно пополняет её банковский счёт. «Мама просто заботливая, – говорил он по телефону, когда я жаловалась на такую несправедливость. – А ты можешь психануть и всё потратить».
Поначалу мне это было страшно обидно, поскольку я никогда подобными вещами не занималась. Полгода назад мне это надоело, и жаловаться я прекратила.
– Покажи, – Александра Никаноровна взяла Артёма за подбородок, как берут курицу перед потрошением. Сын замер – он боится её хватки больше, чем бормашины. – Ну вот. Я же говорила, нельзя давать ему эти дурацкие конфеты.
– Это наследственное, у Паши в детстве тоже все зубы крошились, – спокойно сказала я, хотя внутри всё сжалось. Потому что знала: сейчас начнётся.
– Ой, вот только не надо со мной спорить. Сколько?
– Что сколько?
– Лечение сколько стоит?
– Около пяти тысяч. Я записалась на завтра в частную стоматологическую клинику на Южной улице.
Тишина, пригодная для того, чтобы царить на кладбище. Александра Никаноровна с достоинством древнеегипетской статуи выпрямилась. Поправила платок чёрный в мелкий белый горошек платок, который она носит уже семь лет с похорон мужа.
– Целых пять тысяч? Да ты, голубушка, с ума сошла. Удалить ребёнку зуб или вылечить его можно бесплатно. Достаточно взять медицинский полис и поехать на улицу Гагарина. Там детская стоматология. Посидите немного в очереди, и всё будет. Разбрасываться деньгами налево и направо – недопустимо.
Я смотрела на её лицо, которое в этот момент было удивительно спокойным. Свекровь действительно верила в то, что говорила. Или делала вид – я так и не научилась отличать у Александры Никаноровны правду от расчёта. Возможно, в её понимании это одно и то же.
– Я уже узнавала. Если попробовать сделать всё по полису ОМС, то ждать придётся не меньше двух недель. А у меня ребёнок уже теперь не спит по ночам. У него, наверное, уже пульпит.
– Ничего страшного. На детях всё заживает быстро, как на собаках. И вообще не придумывай. Я Пашке в детстве зубы вообще не лечил, и ничего, вырос.
«Ну да, поэтому он вырос с кривыми зубами и двумя удалёнными шестёрками в 20 лет. Но об этом мы, конечно, говорить не будем», – саркастично подумала я и промолчала. Это моё единственное оружие – молчание. Потому что любое слово свекровь перевернёт, вывернет и использует как аргумент против меня.
Я налила Артёму теплый ромашковый чай, но, к сожалению, без сахара. Сынок пил через трубочку, потому что тёплое касается больного зуба мягче, а ромашка – хороший антисептик. Не панацея, конечно. Александра Никаноровна покачала головой:
– Ох, избаловала ты сына.
Потом она ушла на кухню мыть полы. Это занятие – её способ показывать любовь. Свекровь не говорит «я тебя люблю», а вместо этого трёт линолеум с хлоркой, пока у меня не начинается мигрень. «Что тебе не нравится? Свекровь же помогает», – говорят подруги. Я не спорю. Поначалу пыталась, конечно, чувствуя себя плохой хозяйкой в собственной квартире. Где это видано, чтобы чужой человек приходил и намывал тебе полы, когда ты сама в состоянии? Но потом смирилась.
Весь день Александра Никаноровна была задумчивой. Я заметила это, потому что она редко молчит дольше пяти минут. Свекровь перебирала крупы, что-то бормотала, заглядывала в календарь. Потом вдруг сказала:
– Завтра нельзя к стоматологу.
Я подняла голову от ноутбука – проверяла рабочую почту.
– Почему?
– Завтра у нас поминки. Годовщина, как Коли не стало. Ты что, забыла?
Я не забыла. Дядя Коля, её брат, весёлый усатый мужчина, который на каждом празднике пел «Вагонные споры» и дарил Артёму игрушечные машинки, притом никогда не скупясь на очень хорошие модели. Он умер скоропостижно: вышел в магазин за кефиром, упал прямо у ларька, разрыв аорты. Хоронили осенью, в дождь. Я стояла с зонтом, Артём спал у меня на руках, и я думала: «К сожалению, прав был Булгаков, когда в «Мастер и Маргарите» написал о том, что беда не в том, что люди умирают, а в том, что порой это случается внезапно».
– Помню, – сказала я. – Но уже записала ребёнка на приём. Я могу взять Артёма, сходить к врачу, а потом приехать к поминальному столу.
– Ты с ума сошла. Хочешь привести моего внука в таком состоянии, когда у него рот не закрывается и слюни текут? Чтобы подумали, будто он умственно отсталый?! На поминки с очумелым? Не позорься.
– Никакие слюни у него течь не будут, ему сделают местную анестезию без общего наркоза. Это займёт всего двадцать минут, а потом в течение часа пройдёт.
– Я сказала – нельзя. Перенеси приём на другое время.
И она ушла. Артём на полу собирал конструктор и улыбался мне здоровой стороной рта. В этой улыбке было столько доверия, что у меня защемило сердце. Я перенесла запись на послезавтра. Ребёнок потерпит ещё один день. Дам ему обезболивающее и скажу, что мы идём к фее, которая умеет дуть на зубки волшебным ветром. А пока – терпи.
Вечер принёс запах ладана, киселя и кутьи. Александра Никаноровна готовила поминальный ужин так, будто собиралась накормить полк. Заливное из трёх видов рыбы, расстегаи с грибами, кутья – отдельная песня. Рис она перебирала по зёрнышку, изюм замачивала в святой воде. Я помогала молча: резала хлеб, ставила стулья. В какой-то момент она положила руку на стол и сказала:
– Батюшка приедет. Отец Димитрий. Из Свято-Троицкого. Дорогой, но уважаемый. Коля его при жизни любил.
Я знала отца Димитрия. Толстый бородатый мужчина с голосом, похожим на гул колокола. Приезжает на чёрном «Лексусе», на котором номер тоже освящённый. Берёт за молебен пять тысяч – и это минимум. За выезд на дом – плюс ещё три. За кагор и просфоры – отдельно. Я не антиклерикал, но когда вижу такой бизнес на имени Божьем, мне хочется спросить у Христа: «Ты точно этого хотел, когда гнал торговцев из храма?»
Но свекровь богомольна. Не в смысле веры, а в плане обряда. Для неё Бог – это строгий чиновник, которому нужно заплатить налог ритуалами, и тогда он отвалит. Поэтому она ставит свечи толстыми пучками («чтобы горело дольше»), заказывает сорокоусты на год вперёд и обязательно кормит священников так, чтобы те не могли встать из-за стола.
Утром поминок Артём проснулся с температурой 37,8. Зуб разбушевался окончательно. Щека покраснела, малыш не мог открыть рот нормально – слёзы текли ручьём. Я измерила температуру три раза, под разными мыслями. Может, ОРВИ? Может, прорезывается второй – но нет, это был тот самый, старый враг.
– Может, вызвать «Скорую»? – спросила я свекровь. Она уже расставляла тарелки с треской.
– Какая «Скорая»?! У нас батюшка через час. Соберись!
– У ребёнка температура, ему срочно нужно к врачу!
– Поставишь свечку обезболивающего и придёшь в себя. Дай ему обезболивающее, и всё пройдёт. У Коли вон – тот до последнего дня не жаловался, и ничего.
Меня перекосило. Сравнивать живого четырёхлетнего ребёнка с мёртвым шестидесятилетним мужчиной – это был новый уровень безумия даже для Александры Никаноровны. Я дала Артёму таблетку. Он уснул у меня на коленях – посапывая, с приоткрытым ртом. Я сидела в детской и слушала, как в зале собираются гости.
Тётки в чёрном, двое соседей с первого этажа, какая-то дальняя родственница с огромным крестом на шее. Всё, как положено: тихие голоса, вздохи, чай с мятой. Отец Димитрий приехал ровно в двенадцать. «Лексус» остановился у подъезда так, что перекрыл весь проезд для мусоровоза. Но спецтехника подождёт. Тут люди душу спасают.
Я вышла в коридор поздороваться. Отец Димитрий посмотрел на меня, на мои тени под глазами, на мои джинсы в муке (помогала печь пироги ночью) и снисходительно улыбнулся, как взрослые глупым детям.
– Мир дому сему, – прогудел он.
– Здравствуйте, батюшка.
– А где именинники? На поминках все – именинники памяти.
Я не знаю, что это значит. Может, в этом есть какой-то богословский смысл. А может, он просто учил экспромты на случай, когда не знает, что сказать. Я показала рукой на зал. Он прошёл, поправил рясу, достал кадило. Запах ладана пополз по квартире, смешиваясь с ароматом заливного – гастрономический ужас, достойный пера Салтыкова-Щедрина.
Батюшка прочёл молитву. Голос гудел, иконы на стене подрагивали. Я стояла в дверях детской – Артём проснулся и тихо плакал, я не могла его оставить. Сквозь открытую дверь видела свекровь: стояла с зажжённой свечой, и глаза её были сухими. Удивительно. Когда умер дядя Коля, она тоже не плакала вообще. Жёсткое, ритуальное спокойствие. И тогда, и теперь.
«Помяни, Господи, душу усопшего раба Твоего Николая...» – батюшка клал поклоны. Тётки вздыхали. Соседка чихнула в платок. Обычные поминки. Скучные. Душные. Я смотрела на всё это и чувствовала, как внутри нарастает глухое, вязкое раздражение. Потому что Артём сейчас лежит в кровати, прижимает к щеке игрушечного зайца и плачет без звука – научился, потому что бабушка не любит шума. А мы тут – за упокой. За того, кто уже не чувствует ни боли, ни холода.
Молитва кончилась. Отец Димитрий выпрямился, сложил кадило и направился к столу. И тут я увидела то, что заставило меня замереть в дверях. Свекровь подошла к нему не с тарелкой. Не с рюмкой. Она вышла в коридор, где висело зеркало в потрескавшейся раме, достала из кошелька пятитысячную купюру и вложила в ладонь священника.
– Благослови, отче. За упокой.
Отец Димитрий принял не глядя. Сделал это так ловко, будто всю жизнь только и тренировался брать деньги незаметно. Купюра исчезла в рясе, и он перекрестился широко, красиво:
– Упокой, Господи, душу усопшего. Царствие ему небесное.
– Спаси вас Господь, – ответила свекровь. И добавила громко, для всех: – Пять тысяч не пожалела для батюшки. Коле теперь там легче будет.
Тётки закивали. «Молодец, Александра», «Правильно, долг памяти – не деньги». «Святое дело». Я смотрела. Пять тысяч. Ровно столько, сколько стоил зуб моего сына, а свекровь назвала «деньгами, которые мы выкидываем направо и налево». Вот тебе и «направо». Вот тебе и «налево». Только направление другое.
Я вернулась в детскую, закрыла дверь и прижала Артёма к себе.
– Мамочка, – прошептал он, – у меня зубик болит.
– Знаю, родной. Завтра пойдём к фее.
– А зачем те люди к нам пришли?
Он не понял. Дети видят всё иначе. Для них поминки – это просто много взрослых за одним столом. И бородатый дядя, который забрал какую-то бумажку. И запах, от которого щиплет нос.
– Бабушка поминает дядю Колю. Ты помнишь его?
– Он дарил классные машины. А где он?
Я не ответила. Нельзя объяснить четырёхлетнему, что дядя Коля сейчас в земле или, как верят, на небе, а бабушка Саша откупилась от его памяти пятью тысячами, которые могли бы снять боль у его же внучатого племянника.
После поминок отец Димитрий уехал. «Лексус» рыкнул мотором и скрылся за поворотом. Гости разошлись. Тётки оставили по двести рублей на «поминовение», которые свекровь ссыпала в кружку. Я помыла посуду. Артём заснул окончательно – устал, перегорел, температура спала.
Вечером, когда никого не было, я подошла к ней. Она сидела на кухне, пила чай с вареньем и смотрела в окно.
– Александра Никаноровна, – сказала я. – Можно вопрос?
– Говори.
– Вы сказали, что пять тысяч за зуб – это деньги направо и налево. Что можно бесплатно. Сегодня вы дали батюшке ровно столько же. За один молебен.
Она не ответила сразу. Допила чай, поставила кружку на блюдце – донышком кверху, как заведено у них в семье.
– Душа, – сказала она наконец, – дороже тела.
– Артём – не тело. Он душа тоже.
– Душа младенца и так чиста. Ей не нужны отпевания. А Коля... грешен был. Я его отмаливаю.
Я не стала спрашивать, про какие такие грехи она говорит, потому что поняла: для неё мёртвый брат – это инвестиция. Она вкладывает пятитысячную купюру в его загробный комфорт, как в хорошую квартиру. А живой ребёнок потерпит. Терпел Иов. Терпели мученики. Потерпит и Артём.
– Я завтра утром отвезу его в клинику, – сказала я. – И за всё заплачу сама.
– Как хочешь. Но помни: из милостыни и молитвы ткань на Том Свете.
– А из зуба, который не лечат, – сепсис. На этом свете.
Я ушла. Артём спал, разметавшись на кровати. Я взяла телефон, одолжила у подруги тысячу – зарплата ещё не пришла. Ночью не спала, в голове крутились одни и те же слова: «Это можно сделать бесплатно». Когда любовь становится платной – горе. Когда горе становится платным – бизнес. Когда боль ребёнка становится «бесплатной» – это приговор.
Я включила ночник. Встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Мне тридцать два. Мать, невестка, женщина, понявшая сегодня одну страшную вещь. В этой семье деньги пахнут по-разному. Те, что на священника – ладаном и правотой. Те, что на ребёнка – тленом. Мёртвый стоит пять тысяч. Живой – ничего.
Я вернулась в детскую, легла рядом с Артёмом, обняла его и прошептала:
– Ты у меня не ноль. Ты – всё.
На следующий день рано утром мы уже были в частной клинике. Молодая девушка с добрым голосом сделала Артёму обезболивающий укол и быстро удалила воспалившийся зуб. Потом намазала там каким-то гелем и сказала, что нужно будет повторять в течение недели. Сынок очень обрадовался тому, что наконец к нему пришла добрая зубная фея. Я отвела его в детский магазин и на деньги, оставшиеся от оплаты стоматологии купила машинку. Не такую крутую, какие ему приносил дядя Коля. Попроще, намного попроще. Но зато ребёнок мой был счастлив.
Тем же вечером я позвонила свекрови и сообщила, что её ноги больше в моей квартире не будет. Пусть даже не пробует подходить близко. И ещё.
– Я подаю на развод.