— Я эту квартиру всю жизнь тянула, а ты — на готовое! Так хоть посуду носи, не переломишься!
Тамара Леонидовна махнула рукой в сторону кухни, и на пальцах звякнули три перстня с крупными жёлтыми камнями. Гости только расселись за раздвинутым столом, а Лена уже стояла с пустым салатником, который ей сунули в руки минуту назад.
— Деточка, оливье кончился, — свекровь даже не обернулась. — И хлеб нарежь, белый, не чёрный. Мои гости чёрный не едят.
— Хорошо, Тамара Леонидовна, — ровно сказала Лена и ушла на кухню.
За столом сидело человек десять. Сёстры свекрови, две соседки по подъезду, кум с работы покойного мужа, какая-то Зинаида в блузке с люрексом. Повод серьёзный — шестьдесят пять. Юбилей в той самой трёшке на одиннадцатом этаже, которой Тамара Леонидовна хвасталась всему дому уже полгода.
— Вы оглядитесь, оглядитесь, — вещала она, обводя комнату рукой. — Кухня двенадцать метров. Лоджия застеклённая. Я ж говорю — своими руками всё, своим горбом.
— Да-а, Тамарочка, подняла ты сыночка, — закивала Зинаида, накладывая себе заливное. — Не каждая мать так.
— А кто ж ещё-то? — свекровь поджала губы. — Отец помер рано, я одна Антошку тянула. Институт, машина, теперь вот квартира. Всё через меня.
Антон сидел сбоку, у окна. Кивал. В руке держал телефон, и пальцы то и дело его переворачивали.
Лена вернулась с полным салатником. Поставила в центр стола, сдвинув бутылку лимонада.
— Поаккуратнее, — буркнула свекровь. — Скатерть гэдээровская, между прочим. Таких сейчас не делают.
Лена молча села на своё место с краю.
Она знала эту скатерть. Знала и кухню двенадцать метров, и застеклённую лоджию. Четыре года назад квартира на одиннадцатом этаже была убитой однушкой с гнилыми трубами, которую Тамара Леонидовна получила ещё от завода. Трёшку покупали в новостройке через ДДУ. Первый взнос — два сто — это были Ленины деньги, от проданной бабушкиной двушки в Калуге. Ещё миллион восемьсот добавили её родители, целевым переводом застройщику. Назначение платежа Лена набирала сама, своей рукой, в банковском приложении.
Оформили всё на Антона. По-семейному. «Чтоб не делить, мы ж одна семья».
— Лен, а ты чего не ешь? — окликнула одна из соседок. — Бледная какая-то.
— Ем, — сказала Лена.
— Да она у нас худеет вечно, — фыркнула Тамара Леонидовна. — Ни себе, ни людям. Детей вон нет, фигуру берегут. Для кого, спрашивается?
За столом кто-то хмыкнул.
— Тамара, ну хватит, — тихо сказала младшая сестра свекрови, Галина. Она сидела ближе всех к Лене и весь вечер косилась на неё с неловкостью.
— А что хватит? Правда же! — свекровь раздухарилась. — Живут вдвоём в трёшке, как два сыча. Комната пустая стоит. Я Антону говорю — заводите ребёнка, а они всё копят чего-то. На что копить-то, когда всё уже есть?
Лена положила вилку на тарелку. Звякнуло.
— Два сыча? — переспросила она.
— А кто? — Тамара Леонидовна даже обрадовалась. — Сычи и есть. Я в твои годы троих хотела, да муж помер.
Лена не ответила. Просто посмотрела на свекровь долгим спокойным взглядом, и та на секунду осеклась, но тут же махнула рукой и потянулась за графинчиком.
Телефон Тамары Леонидовны лежал на скатерти, рядом с тарелкой. Большой, в чехле с фотографией внучатой племянницы. Он зажужжал и засветился.
— О, это Светка звонит, поздравить! — обрадовалась свекровь. — Сейчас, на громкую, а то я в руки возьму — не слышу ни черта, аппарат старый.
Она ткнула в экран пальцем с жёлтым перстнем. Из динамика на весь стол раздался бодрый женский голос.
— Тома-а! С юбилеем тебя, дорогая! Здоровья, денег, и чтоб всё как у людей!
— Спасибо, Светик, спасибо! — расцвела свекровь. — Сидим вот, празднуем. В новой квартире.
— Да слыхала я про твою квартиру, — засмеялась Света в динамик. — Ну ты молодец, конечно. Так сыночка пристроила — невесткины-то денежки в дело пустила, и квартира на Антошке. Ловко, Том, ловко! Я ж помню, ты хвасталась — мол, дура попалась, всё на сына переписали.
Вилка звякнула о чью-то тарелку. И стало тихо.
Зинаида замерла с ложкой заливного на полпути. Галина опустила глаза. Кум с работы кашлянул в кулак.
— Свет, ты это… я перезвоню, — свекровь заторопилась и ткнула в экран.
Звонок «Светика» оборвался на самом интересном.
Антон встал.
— Я… такси гостям вызову. На улице ловить удобнее, — пробормотал он и пошёл к выходу, на ходу разблокируя телефон.
Хозяин квартиры, на которого она «вся записана», эвакуировался первым.
Лена наклонилась. Подняла с пола свою сумку — обычную, чёрную, на молнии. Достала серую папку на резинке. Открыла.
Положила на скатерть, рядом с тортом из «Ленты» с не оторванным ценником, два листа. Выписку из банка с целевым переводом от её родителей застройщику — назначение платежа, дата, сумма, реквизиты ДДУ. И копию договора долевого участия.
— Это что ещё? — Тамара Леонидовна покосилась на бумаги, но в руки не взяла.
— Первый взнос, — сказала Лена. — Два сто. Калужская квартира моей бабушки. Вот выписка о продаже.
Она положила третий лист.
— Миллион восемьсот — целевой перевод от моих родителей. Застройщику. По этому ДДУ. Назначение платежа видите?
Галина наклонилась через стол и прочла. Чуть слышно охнула.
— Итого три девятьсот из четырёх двести, — продолжала Лена ровно. — Антон вложил триста. На отделку.
Тамара Леонидовна молчала. Потом вдруг вскинулась, и голос её сорвался на визг.
— Ну и что?! Квартира на Антоне оформлена! На сыне моём! Раз такая умная — выписывайся и съезжай! Слышишь? Собирай чемодан и проваливай, голодранка! Это его квадратные метры!
— На Антоне, — кивнула Лена. — А деньги — мои и родительские. Целевые. Их при разделе из общего вычитают. До рубля. Вот по этой самой выписке.
Перстень с жёлтым камнем медленно сполз набок на руке Тамары Леонидовны. Рот у неё открылся и так и не закрылся.
Галина тихо отодвинула свою рюмку к центру стола.
— Тома, — сказала она негромко. — Поехали мы, а? Чего уж тут.
Зинаида засуетилась, нащупывая сумочку. Соседки переглянулись и стали выбираться из-за стола, бормоча про поздний час. Кум с работы залпом допил компот и пошёл к вешалке.
Юбилей закончился, не дойдя до горячего.
Лена собрала листы обратно в серую папку. Резинку накинула. Положила в сумку, молнию застегнула.
— Торт режьте сами, Тамара Леонидовна, — сказала она, вставая. — Я домой. К себе.
Антон вернулся с лестничной площадки минут через двадцать, когда гостей уже не было. Тамара Леонидовна сидела за разорённым столом одна, перед остывшим заливным и тортом с ценником. Что они там обсуждали, Лена не слышала. Она уже ехала в лифте вниз.
Через три недели Лена сидела в кабинете юриста и подписывала исковое. Антон за это время звонил одиннадцать раз. Сначала кричал, что она опозорила мать. Потом просил «решить по-семейному». Потом замолчал.
Галина, та самая младшая сестра, написала Лене в мессенджере сама — нашла по общим знакомым. «Лен, ты прости нас всех. Тома до сих пор по подъезду ходит, рассказывает, что её невестка ограбила. А Светка ей теперь и не звонит — обиделась, что при всех её подставили».
Антон, по словам той же Галины, переехал обратно к матери — в ту самую квартиру, которую теперь придётся либо продавать и делить, либо выкупать Ленину долю. На что выкупать, со своими тремястами тысячами, было непонятно. Зинаида всем рассказывала свою версию, в которой заливное было её, а скатерть — подарок лично ей.
Лена сняла однушку в соседнем районе. В первый же вечер заказала у юриста заверенную копию выписки. Вторую. На всякий.