Телефон зашёлся в половине седьмого утра, и Вера Павловна услышала только обрывок: «Бабушка, забери нас, мы не хотим тут больше...» — а дальше короткие гудки. Она сидела на краю дивана с трубкой у уха ещё минуту, пока до неё доходило, чей это был голос. Мишкин. Внук. Восемь лет.
Перезвонила — «абонент недоступен».
— Толя. Толя, вставай. — Она трясла мужа за плечо. — Мишка звонил. Плакал. Сказал, заберите, не хотим больше.
Анатолий сел, провёл ладонью по лицу.
— Откуда звонил?
— Да с дачи же, с Калинкиных дачи, где ж ещё! Они их вторую неделю там держат.
— Ну держат. Лето. Внуки у других дедов-бабок. Чего ты панику развела с утра.
Вера Павловна уже натягивала кофту через голову.
— Ты не слышал, как он голос дрожал. А я слышала. Он сказал «не хотим тут больше». Восьмилетний ребёнок просто так среди ночи реветь не будет.
— Сейчас полседьмого, а не ночь.
— Какая разница!
Она открыла шкаф, выдернула первое попавшееся платье. Руки не слушались — пуговицы пролетали мимо петель.
— Толь, я тебе так скажу. Светка — мать никудышная, мы это с тобой двадцать лет знаем. А раз она своих детей этим Калинкиным спихнула на всё лето, значит, и тем плевать. Чужие же дети. Свекровкина родня. Им бы только от обузы избавиться.
— Калинкины-то нормальные люди вроде.
— Нормальные люди ребёнку телефон не отключают, когда он бабушке звонит! — Она наконец застегнулась. — Собирайся. Едем.
Дача Калинкиных стояла в семидесяти километрах, в Заречье. По дороге Вера Павловна накручивала себя так, что к повороту на посёлок уже знала всё. Знала, что детей там не кормят как следует — Светка ж рассказывала, что свекровь жадная, на всём экономит. Знала, что Мишку с Дашкой там гоняют, как батраков. Что орут на них. Может, и руку поднимают.
— Ты не выдумывай, — сказал Анатолий, не отрывая глаз от дороги. — Приедем — разберёмся. Может, ребёнок мультик не дали досмотреть, вот и весь голод.
— Из-за мультика не звонят «заберите нас».
— Из-за мультика ещё и не так звонят. Ты Дашку нашу в его возрасте забыла? Та вообще скорую вызвать грозилась, когда ей конфет не дали.
Вера Павловна отмахнулась. Толя всегда так — всё ему трын-трава, всё «образуется». А она мать. И бабка. У неё на детей чутьё. Раз сердце не на месте — значит, есть причина.
Свернули в посёлок. Участок Калинкиных она узнала по синему забору. Машина ещё толком не встала, а Вера Павловна уже выскочила и пошла к калитке, не дожидаясь мужа.
Калитка была не заперта. Она толкнула её и пошла прямо по дорожке к дому, мимо грядок, мимо бочки с водой.
На крыльце сидела Надежда Калинкина — свекровь Светкина, женщина лет шестидесяти пяти, в халате, чистила что-то в миску.
— Веруша? Здравствуй. Каким ветром в такую рань...
— Где дети? — Вера Павловна остановилась в трёх шагах, не поздоровавшись. — Я спрашиваю, где мои внуки.
Надежда отложила миску.
— Спят ещё. Семи нет. А что слу...
— Спят. — Вера Павловна хохотнула зло. — Спят они. А мне Мишка час назад звонил и в трубку рыдал, чтоб я его отсюда забрала. Это как понимать, Надя? Это вы тут с ними что делаете, что ребёнок бабушке в слезах звонит на рассвете?
На крыльцо вышел Калинкин-старший, Виктор, в майке, заспанный.
— Чего шумим?
— А того! — Вера Павловна развернулась к нему. — Того, что вы тут детей голодом морите и взаперти держите! Светка-то спихнула вам — а вам и наплевать, чужие же! Я этого так не оставлю, слышите? Я и в опеку напишу, и куда надо!
Надежда поднялась с крыльца. Лицо у неё стало не обиженное, а очень усталое.
— В опеку, говоришь. Ну пиши. Только зайди сперва в дом, погляди на этих заморённых.
В доме пахло свежим хлебом — Надежда, видать, с пяти на ногах. На кухне стол ломился: каша в кастрюле под полотенцем, варенье, печенье в вазочке, молоко в банке.
Дашка, пятилетняя, выбежала на голоса в пижаме, увидела бабушку — и вместо того, чтоб броситься спасаться, насупилась.
— Баб Вер, а ты зачем приехала? Мы ж ещё не наигрались.
Вера Павловна присела перед ней.
— Дашенька, солнышко. Вас тут не обижают? Кушать дают?
— Дают. — Дашка пожала плечами. — Только Мишка вредный. Ему вчера телефон забрали, и он злой.
— Кто забрал?
— Деда Витя. — И тут же, без паузы: — Баб Вер, а можно я ещё пойду котят посмотрю? У Мурки котята!
И убежала.
Вера Павловна выпрямилась. Что-то в груди начало оседать, но она ещё держалась.
— Телефон, значит, забрали. За что у ребёнка телефон забирать?
Виктор сел за стол, налил себе молока.
— А ты сядь, Вера Пална. Сядь, расскажу за что. Раз приехала — слушай.
Она не села. Осталась стоять, скрестив руки.
— Мишка твой, — начал Виктор спокойно, — вчера телефон с утра до вечера из рук не выпускал. Игры эти, видео. Надя ему: пойди погуляй, ребят на улице полно. Не идёт. Я ему: сходи в магазин за хлебом, тут пять минут. Не пошёл. К обеду зову — он не идёт, в телефон уткнулся. Каша остыла. Я ему говорю: телефон отложи, поешь по-человечески. Он мне — знаешь что ответил?
— Что.
— «Ты мне не указ, ты вообще не родной дед». — Виктор отпил молока. — Восемь лет пацану. Ну я телефон и забрал. До утра. Сказал — поешь, погуляешь, вечером отдам. Вот за это он тебе и звонил. Чтоб ты приехала и телефон ему вернула.
Надежда поставила перед Верой Павловной чашку, та машинально села.
— А «не хотим тут больше»? — спросила она уже тише.
— А это потому, — Надежда вздохнула, — что тут пять минут на телефоне в день, а дома у Светки он в нём круглые сутки. Конечно, не хочет. У нас тут работать надо чуть-чуть, грядку полить, со стола убрать. А Светка их к этому отродясь не приучала.
Вера Павловна молчала. На столе перед ней стояло варенье. Вишнёвое. Дашка вон котят бегает смотреть. Какой голод, какие батраки.
— А чего ж Мишка сказал «не кормят»...
— Он не говорил «не кормят», — мягко поправил Виктор. — Это ты так услышала. Он сказал «заберите». А ты уж сама достроила.
И тут до неё дошло, что он прав. Мишка слов «голод» и «морят» не говорил. Это всё она. По дороге сюда. Сама.
Но признать вслух — язык не повернулся. Гордость. Она же с порога такого наговорила, и в опеку грозилась. Теперь что — извиняться, в ноги падать? Сидела, варенье в блюдце возила ложкой.
— Чаю попей, — сказала Надежда без зла. — С дороги же.
Из комнаты вышел Мишка. Заспанный, насупленный. Увидел бабушку — и лицо у него вспыхнуло торжеством.
— Баб! Приехала! — Он подлетел. — Скажи им, чтоб телефон отдали! Деда Витя забрал, а это мой! Мне мама купила!
Вера Павловна посмотрела на внука. На сытое, румяное, ничуть не заморённое лицо. На требовательные глаза. И в этих глазах не было ни страха, ни обиды — было одно: использовать бабушку как таран.
— Миш. А ты деду Вите вчера что сказал?
— Ничего я не сказал! Он первый начал! Телефон отобрал ни за что!
— Дашка говорит, ты деду нагрубил.
— Дашка дура! — Мишка топнул. — Ты на чьей стороне вообще?! Ты приехала меня забирать или ябедничать?!
И вот тут Вера Павловна окончательно поняла, кого она примчалась спасать. Анатолий, всё это время молча стоявший в дверях, крякнул:
— Ну, картина маслом.
— Баба! — Мишка дёргал её за рукав. — Ну скажи им!
— Телефон тебе дед вернёт вечером, как договаривались, — сказала Вера Павловна тихо. — А сейчас иди умойся и сядь кашу есть. И деду Вите скажи «извини».
Мишка опешил. Не ждал. Постоял, пошёл красными пятнами и заорал:
— Вы все заодно! Ненавижу! — и убежал в комнату, хлопнув дверью так, что зазвенели чашки.
Повисла тишина. Надежда тихо собирала ложки.
— Вот так вот, Веруша, — сказала она. — Каждый день понемногу. Мы ж их не мучаем. Мы их человеками пытаемся сделать, пока Светка их в телефоне топит. А они дедам-бабкам звонят жаловаться.
Вера Павловна сидела пунцовая. Хотелось сквозь землю. Двадцать лет она Калинкиных за глаза «жадной свекровкиной роднёй» звала, а они вон детям хлеб с пяти утра пекут.
— Надь. Ты прости меня. Я тут наговорила...
— Да брось. — Надежда махнула рукой. — Сама такая была, пока внуков не завела. На словах все мы за детей горой. А как до дела — горой за капризы.
Домой ехали молча. Анатолий пару раз косился на жену, но молчал — знал, лучше не трогать. У Веры Павловны на коленях лежал гостинец от Надежды: банка того самого вишнёвого варенья. Сунула на прощанье, по-доброму. Стыдно было до сих пор.
— Ты не казнись, — сказал наконец Толя. — С кем не бывает. Главное, до опеки не дошло.
— Молчи уж.
Заехали в магазин у дома — хлеба не было ни крошки. Вера Павловна пошла за продуктами, а заодно завернула к сестре, Зине, которая жила через два двора и держала у себя на лето внучку, девочку лет шести. Зина была на больничном, и Вера обещала забегать.
Зашла. А там — крик.
— Я тебе сказала: не трогай! Положь на место!
Внучка, Алёнка, ревела в голос, а Зина отбирала у неё планшет.
— Зин, ты чего?
— Да вот, полюбуйся. — Зина выдернула планшет, отдышалась. — Третий час из рук не выпускает. Я ей: поешь, суп стынет. Не идёт. Я ей: давай книжку почитаем. Не хочет. Сидит, в этот экран таращится, глаза уже квадратные. Я и забрала. А она вой подняла на весь дом.
Алёнка, увидев новое лицо, кинулась к Вере Павловне — точно как Мишка час назад:
— Баб Вера! Скажи ей, чтоб отдала! Это мой планшет! Мне папа купил!
И Вера Павловна, не успев даже подумать, на автомате, как всё утро мечтала, чтоб с ней самой кто-нибудь поступил, — присела к девочке и сказала:
— А ну-ка отдай бабушке планшет. Тебе сказали — суп стынет. Наелась этого экрана, глаза вон красные. Иди ешь.
— Не хочу-у-у!
— А не хочешь — постоишь в углу подумаешь.
И в этот самый миг с дивана подал голос Зинин сын, Серёжа, который сидел в углу с газетой и до этого молчал. Он опустил газету, посмотрел на Веру Павловну поверх очков и сказал — спокойно, ровно, теми самыми словами:
— Вера Пална. А вы случайно не за тем сегодня в Заречье катались? Зина рассказывала. Калинкиных, говорят, в опеку грозились сдать. За то, что у внука телефон забрали. — Он сложил газету. — А теперь, значит, сами в углу ребёнка ставите за тот же экран?
Тишина встала такая, что слышно было, как Алёнка шмыгает носом.
Вера Павловна открыла рот. Закрыла. Краска полезла от шеи к ушам — та же самая, что утром на калинкинском крыльце.
Зина смотрела на неё с любопытством. Алёнка перестала реветь и тоже уставилась — ждала, чью сторону теперь возьмут.
И Вера Павловна сделала единственное, что ей осталось. Она выпрямилась, поправила на девочке сбившуюся маечку и сказала тихо, уже без всякого грома в голосе:
— Серёж. Твоя правда. — Помолчала. — Зин, ты планшет-то не выкидывай. Дай ей полчаса вечером, как суп съест и во дворе набегается. По-калинкински. Они это, оказывается, правильно придумали.
Она забрала у Зины планшет, убрала на верхнюю полку — высоко, чтоб не достала. Потом взяла Алёнку за руку и повела к столу, где стыл суп.