Свечи на торте ещё горели, когда отец постучал ложкой по бокалу.
— Друзья, родные. Шестьдесят лет — это возраст подводить итоги. И я решил: дело своё передаю Витьке.
Кто-то охнул. Кто-то засмеялся, думая, что шутка. Марина сидела с вилкой в руке и смотрела на отца через стол, через дурацкие гирлянды из роз, которые сама развешивала утром в банкетном зале на Ленинградке.
— Пап, — сказала тихо. — Ты сейчас о чём?
— О бизнесе, Маринка. Об «Орхидее». Брат твой пять лет в таком месте был, что не дай бог. Слабый он, понимаешь? А ты у меня сильная. Ты вытянешь.
Витька сидел через два стула и смотрел в тарелку. Худой, в новой рубашке, которую ему явно покупала мать. Сорок один год, а руки сложены как у первоклассника на линейке.
— Я пять лет, — начала Марина и остановилась.
— Что — пять лет?
— Ничего, пап. Поздравляю.
Она встала и пошла в туалет. Не плакать. Считать.
Пять лет назад пришла к отцу с дипломом экономиста и сказала: бери. У него тогда было две точки на рынках и фургон. Сейчас — двенадцать магазинов в Москве и области, контракты с двумя крупными гостиничными сетями, оптовый склад в Бутово и сайт, который она запустила в позапрошлом году. Оборот за прошлый год — почти сто восемьдесят миллионов. Она знала каждую цифру, потому что сама их и считала.
В туалете пахло освежителем. Марина посмотрела в зеркало — тушь не потекла, и слава богу. Тридцать лет, каре, серёжки от Лёши на годовщину. Лёша, кстати, сидел за столом и улыбался её отцу, как родному.
Она вернулась.
***
— Маринка, ты пойми, — отец догнал её у машины, когда гости расходились. — Это же не навсегда. Витька оклемается, я его в дело введу, а ты при нём как была, так и останешься. Замом. Может, через годик-другой долю выделим.
— Пап. Ты ему сегодня дарственную подписал?
— Завтра нотариус. Ну а как ты хотела. Слово — оно слово и есть.
— Сто процентов?
— Маринка, ну. — Отец отвёл глаза. — Сто.
— А мне?
— А тебе зарплата. Тебе и так двести пятьдесят выходит, я узнавал. У других флористов столько нет.
— Я не флорист, пап. Я директор по развитию.
— Ну вот видишь, должность какая. — Он засмеялся неловко, как будто сам понимал, что говорит ерунду. — Доча, ну не дуйся. Иди вон, Лёшке скажи, чтоб тебя домой вёз. Бледная вся.
Лёша вёз молча. Свернул на Кутузовский, потом на Минскую. Их с Мариной квартира была на восьмом этаже, двушка, оформлена на ООО «Орхидея». Отец так делал со всеми ключевыми сотрудниками — служебное жильё. Дешевле, чем зарплатой добивать.
— Лёш.
— М.
— Ты слышал, что он сказал?
— Слышал.
Он припарковался. Заглушил мотор. И вот тут Марина впервые за вечер почувствовала, что сейчас будет неприятно.
— Марин. Я давно хотел поговорить. Ну, не давно. Сегодня вот понял.
— Что понял?
— Что я не подписывался на такую жизнь.
— На какую такую?
— На которой у моей жены — зарплата флориста, а у её братика — двенадцать магазинов. Я, между прочим, врач. Я анестезиолог в Бакулевке. Я получаю сто двадцать. Я думал, мы с тобой строим. А оказывается, ты строила, а тебе плюнули в лицо.
— Лёш, не сейчас.
— А когда? У меня машина — потому что твой папа кредит закрыл, я в курсе. Квартира — потому что твой папа. Всё — потому что твой папа. А оказывается, твой папа — он не мой папа. Он Витькин папа.
— Лёша.
— Я не злой. Я трезво смотрю.
Она вышла из машины и пошла к подъезду. Он не пошёл следом. Обернулась — он сидел и смотрел в руль.
***
Утром Лёши не было. Не было его сумки из шкафа, не было бритвы и зарядки. На кухонном столе лежал ключ от машины — её машины, той самой, которую купили на её премию два года назад, но оформили почему-то на него.
И записка.
«Марин. Машину я забираю, она по документам моя. Подаю на развод. Не звони, поговорим через юриста. Прости».
Марина прочитала три раза. Потом умылась холодной водой, накрасилась и поехала на работу на метро. До «Орхидеи» было сорок минут с одной пересадкой.
В офисе её ждал отец. С Витькой.
— Доча, ты вот что. Витька будет с понедельника в курс входить. Ты ему всё покажи. Договоры, поставщиков, ну ты сама знаешь.
— Хорошо.
— И вот ещё. — Отец помялся. — Квартирку-то твою. Она же на фирме. Витьке жить негде, у матери двушка, теснотища. Ты не съедешь пока?
— Куда?
— Ну сними чего-нибудь. Я подкину на первый месяц.
Витька молчал. Смотрел в пол.
— Витя, — сказала Марина. — Ты вообще согласен с этим со всем?
Он поднял глаза. Глаза были усталые, как у человека, который пять лет не спал.
— Мариш. Я не просил. Отец сам.
— Но не отказываешься?
— А куда я денусь. После освобождения меня никуда не возьмут. А тут готовое.
— Витя, ты в цветах что понимаешь?
— Ничего.
— Ну вот и я говорю.
Отец крякнул:
— Маринка, не дави на брата.
— Пап. Ему сорок один. Он магнолию от гортензии не отличит.
— Научится. Ты ж научилась.
Марина посмотрела на отца. На пиджак, который сама ему подарила на шестидесятилетие. На галстук, который завязывала вчера в полвосьмого утра, потому что у него руки трясутся от давления и узлы он сам не вяжет уже года три. На седые виски.
— Пап. Я уволюсь.
— Не дури.
— Я уволюсь. Сегодня напишу заявление.
— Маринка. — Отец вдруг заговорил тихо и страшно. — Куда ты пойдёшь? Тебе тридцать лет, у тебя в трудовой одна запись — моя «Орхидея». Никто никуда не возьмёт. А я тебя обратно не возьму, если фортель выкинешь. Подумай.
— Подумала.
***
Студию она сняла за две недели. На Перовской, восьмой этаж, двадцать четыре квадрата, кухня в шкафу. Тридцать пять в месяц плюс залог. На карте лежало триста с небольшим — копили с Лёшей на отпуск и на ремонт, который всё откладывали.
Перевозила вещи на такси. Три поездки. Книги, одежду, кофеварку, чайный сервиз бабушкин. Диван не повезла — он был куплен Лёшей до свадьбы, пусть подавится.
В первую ночь на новом месте она лежала на полу, на пенке, потому что кровать ещё не привезли. Низкий потолок, разводы от прошлых соседей сверху. Тихо было так, как у неё дома не бывало никогда.
Юристу она позвонила утром, заплатила пятнадцать. Юрист сказала: дарственная — безвозмездная сделка, оспорить почти невозможно, особенно при нотариальном удостоверении и дееспособности дарителя. По работе — можно через суд требовать долю, если докажете трудовое участие сверх должностных обязанностей, но это полтора-два года и доказательная база. Реально — почти ноль. По разводу — машина действительно на нём, оспорить можно, но опять же суд, время, нервы.
— А что вы хотите-то? — спросила юрист. — Чисто эмоционально?
— Не знаю.
— Ну подумайте. Если хотите развестись и забыть — это одно. Если воевать — другое. Воевать долго и невесело.
Марина подумала.
И через три дня позвонила отцу.
— Пап. Я возвращаюсь. Заберу заявление. Поработаю с Витей, пока он не войдёт в курс.
В трубке стало тихо. Потом отец сказал:
— Маринка. Доча. Я знал, что ты у меня умная.
— Знал, пап.
***
В офисе всё было как раньше. Только в её кабинете теперь сидел Витька — отец быстро распорядился, — а Марина переехала в комнату напротив, где раньше была переговорка. Стол у окна, кулер, пыльный фикус.
Витька приходил к двенадцати. Раньше не мог — плохо спал, лекарства, нервы. К двум — обедать в кафе напротив. К пяти — уезжать. За эти три часа он пил кофе и кивал.
— Мариш, я ничего не понимаю.
— Я знаю, Витя. Покажу.
— Ты не сердишься?
— Сержусь.
— А чего ж тогда…
— А вот того, Витя.
Она показывала ему всё. Поставщиков, контракты с гостиницами, логистику, склад в Бутово, аренду, налоги, зарплатный фонд. Витя кивал и записывал в блокнотик корявым почерком. Через две недели спросил:
— А чего тебе отец-то долю не дал?
— Спроси у него.
— Я спрашивал. Он говорит — ты сильная, выдержишь.
— Ну вот и я говорю — выдержу.
***
Через месяц позвонила свекровь.
— Мариночка, дорогая. Ты прости его, дурака. Бабушка его умерла, ты знаешь?
— Не знала.
— Ну вот. Он в Рязани, на похоронах. Говорит — Марин, я погорячился. Сейчас приеду, всё обговорим. Может, не будем разводиться? Подумаешь, поссорились.
Марина слушала и смотрела в окошко студии. Восьмой этаж, вид на гаражи и трубу ТЭЦ.
— Тамара Викторовна. Передайте Алексею, что я в рамках бракоразводного дела заявлю требования о разделе машины и компенсации за ремонт его квартиры, который мы делали с моих премий. Чеки сохранились. Все.
— Мариночка…
— И о содержании. Я на втором месяце.
Тамара Викторовна замолчала. Марина положила трубку и пошла ставить чайник. Полоска на тесте появилась десять дней назад. Она никому ещё не говорила. Даже маме.
***
В офисе работала до восьми. Витя уходил в пять, отец — в шесть. Она оставалась с менеджерами и поставщиками, которые звонили из разных часовых поясов.
В конце мая Витя пришёл с утра трезвый и собранный.
— Мариш. Слушай. Я с отцом поговорил. Он на меня орёт всё время, что я тупой и дело не тяну. Я ему говорю — пап, я тебе сразу сказал, я не потяну. А он — теперь поздно, дарственная подписана.
— Витя, ты к чему?
— Хочу обратно отписать.
— Кому?
— Отцу. Или тебе. Мне это не надо. Я в Калуге работу нашёл, в автосервисе, у знакомого. Зарплата шестьдесят, жильё бесплатно. Завтра уезжаю.
Марина смотрела на брата. На худое лицо. На татуировку, выглядывавшую из-под рукава.
— Витя. Ты понимаешь, что отец тебя за это съест?
— Пусть ест. Я пять лет ел, что давали.
Он сходил к нотариусу один. Подписал договор дарения обратно — но не отцу. А Марине. На сто процентов долей в ООО «Орхидея». Принёс документы вечером, положил на стол.
— Вот. Я сказал отцу, что отписываю обратно ему. Он не знает, что тебе.
— Зачем ты так?
— Затем, что ты тащила. А я нет.
— Витя. Он же тебя проклянёт.
— Уже проклял. Ничего нового.
И ушёл.
***
Отец узнал через три дня, когда нотариус прислал в офис копию для архива и секретарша по привычке отдала её ему.
Он ворвался к Марине в кабинет — в её бывший, теперь снова её — без стука. Лицо красное, в руке бумага.
— Это что такое?
— Это договор дарения, пап. Витя мне отписал.
— Я. Ему. Дарил.
— А он мне передарил. Он имел право — собственник.
— Маринка, ты что, охренела?
— Пап, сядь. У тебя давление.
— Я тебя через суд!
— Через какой суд, пап? Сделка чистая. Нотариус, дееспособность, добровольность. Витя в своём уме. Я в своём. Ты сам так делал, помнишь? «Слово — оно слово и есть».
Отец сел. Дышал тяжело. Марина налила ему воды из кулера.
— Доча. Ты что, мстишь мне?
— Нет, пап. Я работаю. Как пять лет работала. Только теперь — на себя.
— А я?
— А ты, пап, можешь приходить в любой магазин и брать букеты бесплатно. Сколько хочешь. Я распоряжусь.
Он посмотрел на неё. Долго.
— Маринка. Ты беременна?
— Беременна.
— От этого… от Лёшки?
— От него.
— Он знает?
— Нет. И не узнает, пока я не решу.
Отец помолчал.
— Сильная ты у меня. Я ж говорил.
— Говорил, пап.
***
Лёша прислал смс в июне. «Марин, мама сказала про ребёнка. Это правда?» Она не ответила. Через два дня — «Я был неправ. Давай попробуем сначала». Не ответила. Через неделю — «Я по суду имею право на ребёнка». На это ответила: «Имеешь. Через юриста».
В июле она съехала из студии. Купила однушку на Профсоюзной — не новую, в кирпичной пятиэтажке, своя. Часть закрыла из бизнеса, маткапитал пошёл в счёт оплаты, остальное — ипотека на двенадцать лет. Витя приехал из Калуги помогать с перевозкой.
Он собирал шкаф в детскую — она уже знала, что будет девочка, — и матерился вполголоса на инструкцию. Марина сидела на полу с распечатанными договорами поставщиков на следующий квартал и красной ручкой подчёркивала строчки, по которым надо было торговаться.
В семь вечера позвонил отец.
— Доча. Я тут подумал. Может, на выходных заеду? Мать пирог печёт.
— Заезжай, пап. Только не ори.
— Не буду.
— И Витя у меня.
— Знаю. И ему пирога привезу.
Марина положила телефон рядом на пол. Из детской донеслось:
— Мариш, ты эту фигню по-русски найдёшь? Тут только картинки и иероглифы.
— Сейчас.
Она встала и пошла к брату.