Пётр Ильич подкрутил тиски, провёл пальцем по верстаку — нет ли стружки. Стружки не было. Он сам подметал тут каждый вечер, двадцать восемь лет, с тех пор как взял этот бокс в кооперативе за «Пятёрочкой».
Из дома, через открытую форточку, донёсся голос Вити:
— Да куда ему гараж, мам? Он туда раз в неделю доползает. Продадим — двести тысяч живых.
Пётр Ильич положил напильник. Аккуратно, чтобы не звякнул.
Сел на табурет. Посидел.
Витя не знал, что отец во дворе. Думал — спит после обеда. Пётр Ильич всегда спал после обеда. А сегодня вышел в гараж — руки чесались доделать скворечник для внука.
Он не пошёл в дом. Сидел, считал болты в банке из-под кофе. Двадцать два. Двадцать три.
Скворечник стоял недоделанный. Крышу не приладил.
В дом он вернулся через час. Сноха Алла улыбнулась:
— Папа, вы кушали? Я суп грела.
— Кушал, Аллочка. Спасибо.
Он не кушал. Но сказал «спасибо». Он всегда говорил «спасибо».
Так было заведено с молодости. Жена, Тамара, царствие небесное, говорила: детям — лучшее, себе — что останется. И он жил по этому правилу, не задумываясь. Пальто одно носил двенадцать лет — зато Вите купили дублёнку к институту. Сам ездил на работу на двух автобусах, а Вите к свадьбе помогли с первой машиной. Тамара умерла десять лет назад, а правило осталось. Само работало.
Квартиру эту, трёшку в Подольске, они с Тамарой получали ещё на заводе. Стояли в очереди девять лет. Витя родился уже здесь, в этих стенах. Тут и комната его детская была — та самая, угловая, с окном во двор.
После смерти Тамары Витя с Аллой переехали к отцу. Сказали — папе одному тяжело, и нам поближе к работе. Пётр Ильич обрадовался. Дом наполнился. Внук, Тёмка, бегал по коридору.
Он отдал им большую комнату. Себе оставил угловую — бывшую Витину детскую. Ему хватало. Кровать, шкаф, телевизор. И окно во двор.
Год назад Витя завёл разговор про дарственную.
— Пап, ты не подумай. Просто, чтобы потом не было мороки с наследством. Перепишешь на меня квартиру — и всё спокойно. Ты ж тут живёшь, кто тебя тронет.
Пётр Ильич тогда подумал: и правда, кто тронет. Сын ведь. Но что-то его задержало. Не подписал сразу. Сказал — давай к лету, я с документами разберусь. Лето прошло. Витя напоминал. Пётр Ильич всё откладывал. Сам не знал почему.
А теперь сидел на кухне и понимал: гараж они уже продают. В уме. Без него.
Вечером, за чаем, Витя начал издалека.
— Пап. Мы тут с Аллой подумали.
Пётр Ильич держал кружку. Старую, с отбитой ручкой, синюю в горошек. Тамарина была.
— Подумали что.
— Ну, тебе одному в комнате — оно тебе надо? Тёмка растёт, ему свой угол скоро нужен. А тебе много ли места? Кровать да телевизор.
Алла кивала, грела руки о свою кружку.
— Папа, мы ж не чужие. Просто так удобнее всем будет.
— Удобнее как.
Витя поморщился. Не любил, когда переспрашивают.
— Есть варианты хорошие. Пансионат под Чеховом. Не дом престарелых, ты не думай. Современный. Уход, врачи, кормят пять раз. Тебе там лучше будет, пап. А то мы на работе целый день, ты один, упадёшь — кто услышит.
— Я не падаю.
— Пока не падаешь. — Витя сказал это мягко, по-доброму. — Мы ж о тебе думаем. Тебе там спокойнее.
Пётр Ильич поставил кружку. Чай не допил.
— А комната.
— А комнату Тёмке отдадим. Логично же.
Логично. Слово хорошее, аккуратное. Пётр Ильич покивал. Он привык кивать.
— Дорого, наверное, пансионат-то.
— Вот! — Витя оживился. — Тут как раз. Гараж продадим — это раз. Дачу можно — ты ж туда не ездишь. И квартиру, если на меня переписать, я кредит возьму спокойно, пансионат окуплю. Всё в дело пойдёт, пап. Всё для тебя же.
Всё для тебя же.
Пётр Ильич встал, отнёс кружку в раковину. Помыл. Поставил сушиться. Руки были спокойные.
— Я подумаю, — сказал он.
— Ну вот и молодец. Чего тут думать-то.
Той ночью он не спал. Лежал, смотрел в потолок угловой комнаты, где когда-то висела Витина модель самолёта на нитке. Гвоздик до сих пор торчал.
Утром он позвонил дочери. Лене. Лена жила в Твери, замужем, двое своих.
— Лен. Тут такое дело. Витя меня в пансионат собрался.
В трубке пауза.
— Пап, ну а что. Может, и правда тебе там лучше? Мы ж далеко, я разрываюсь, у меня младшая болеет постоянно. К себе тебя взять — ты ж понимаешь, у нас две комнаты, куда…
— Понимаю, Лен.
— Ты не обижайся. Витя дело говорит. Там уход.
— Понимаю.
Положил трубку. Постоял.
Потом надел пальто — то самое, старое — и пошёл к соседке. Нина Сергеевна жила на одной площадке тридцать лет. Раньше работала в ЖЭКе паспортисткой, потом юрисконсультом, на пенсии уже лет восемь. Пётр Ильич ей когда-то полки в кладовке делал, замок чинил, бойлер ставил. Она помнила.
— Заходи, Петь. Чай будешь?
Он сел за её кухонный стол. Рассказал. Про гараж, про пансионат, про «перепишешь — и спокойно».
Нина Сергеевна слушала, не перебивала. Потом сняла очки, протёрла.
— Петь. Ты дарственную подписал?
— Нет ещё. Откладывал.
— Не подписывал?
— Нет.
Она положила очки на стол.
— Тогда слушай меня. Не подписывай. Это первое. — Она загнула палец. — Квартира твоя. Пока на тебе — тебя из неё никто никуда не денет. Никакой пансионат без твоего согласия. Тебе восемьдесят два, ты в здравом уме, я свидетель. А вот подпишешь дарственную — всё. Подаришь — назад не отберёшь, дарственная безвозвратная. И тогда уже Витя решает, где тебе жить.
Пётр Ильич сидел тихо.
— А я-то думал — наоборот. Перепишу — и спокойно мне будет.
— Спокойно будет ему, Петь. Не тебе.
Помолчали.
— А что делать-то, Нина Сергеевна.
Она налила ему ещё чаю.
— А ничего громкого делать не надо. Ты хочешь, чтоб они тебя не выселяли и квартира внуку в итоге досталась — это понятно, это твоё дело отцовское. Но условия ставишь ты. Не они. Можно завещание написать — оно тебя ни к чему не обязывает, и переписать его хоть десять раз можно. А можно дарственную, но с пожизненным проживанием — это уже договор, тогда тебя законно не тронут. Только давай сперва к нотариусу сходим, чтоб не на словах.
Пётр Ильич смотрел в кружку.
— А гараж.
— А гараж твой. Хочешь — никому не отдавай. Это твоё место. Я ж помню, ты там полки мои выпиливал.
Он усмехнулся. Первый раз за два дня.
Дальше всё было тихо.
Через неделю они с Ниной Сергеевной съездили в МФЦ, потом к нотариусу — Нина Сергеевна знала контору на Революционном, недорого, без очередей по записи. Пётр Ильич сидел в кресле у окошка, держал в кармане ключ от гаража. Тяжёлый, с круглой бляшкой. Сжимал его, пока нотариус читала.
Сделал он вот что. Завещание на квартиру переписал — не на Витю, а пополам: половину Тёмке, внуку, с условием, что распорядиться можно только в двадцать пять. Вторую половину — Лене. Витю в завещании не было. Не из мести. Просто Пётр Ильич решил: тем, кто решал за него, он больше ничего решать не даст.
А ещё оформил у нотариуса бумагу — что до конца жизни проживает в своей квартире, в своей комнате, и никто не вправе его переселять. Подольская прописка, его доля, всё на нём. Гараж и дачу — никому. Пусть стоят.
Витя ничего не знал. Думал, отец «думает».
Развязка случилась в воскресенье. Витя зашёл к нему в комнату с папкой.
— Пап, я тут всё подготовил. Дарственную, в пансионат заявку, документы на гараж. Тебе только подписать. В среду к нотариусу сходим, и всё, заживём спокойно.
Пётр Ильич сидел у окна. Смотрел во двор. Скворечник он всё-таки доделал — стоял на подоконнике, крыша приладилась.
— Не надо к нотариусу, Витя.
— Чего не надо? Я ж записался.
— Я уже всё переписал. На прошлой неделе.
Витя замер. Открыл рот — и забыл, что хотел сказать.
— Как переписал. Куда переписал.
— Завещание написал. Квартира — Тёмке и Лене. Половина каждому. Жить я остаюсь тут. У нотариуса оформлено, что меня переселять нельзя. Гараж себе оставил.
Папка опустилась.
— Пап, ты… ты что наделал. Я ж кредит хотел под квартиру. Я ж пансионат тебе…
— Не надо мне пансионат, Витя. Я дома поживу.
Витя покраснел. Голос пошёл вверх.
— Да ты понимаешь, что ты сделал?! Я тебя кормлю, Алла суп тебе варит, мы за тобой ходим, а ты за нашей спиной?! Меня вообще вычеркнул?! Родного сына?! Да тебя кто надоумил, соседка эта старая?!
Пётр Ильич не повышал голос.
— Сядь, Витя.
— Не сяду я!
— Сядь.
Витя сел. На край кровати. Папка лежала на коленях.
— Ты меня в пансионат собрался. Гараж мой продать. Комнату под Тёмку. Всё это вы с Аллой на кухне решили, пока я во дворе стоял. Я слышал, Витя. Двести тысяч живых, ты сказал.
Витя побледнел.
— Пап, это не так было. Я не то…
— То самое. — Пётр Ильич помолчал. — Я вам всё отдал. Тебе дублёнку, машину к свадьбе. Лене на квартиру помогал. Себе пальто двенадцать лет. Я не жалуюсь, мне не жалко было. Но место своё я при себе оставлю. Это место моё.
Витя сидел. Долго.
Потом — голос стал другой. Тихий, просящий.
— Пап. Ну давай не будем так. Перепиши хоть половину на меня, а? Я ж сын. Я не в пансионат, я пошутил про пансионат. Будешь жить тут сто лет, я тебе и комнату оставлю. Давай как раньше, а? По-семейному.
— Это не «как раньше», Витя. Это испуг.
— Какой испуг, пап…
— Такой. Раньше ты не знал, что у меня есть, что сказать. Теперь знаешь.
Витя ушёл с папкой. Дверь прикрыл тихо. Не хлопнул.
Дальше потекли месяцы. Витя с Аллой сначала дулись, ели молча. Потом отошло. Человек привыкает. Алла снова грела суп, теперь уже без «папа, вам так лучше будет». Просто грела.
Пётр Ильич жил в своей угловой комнате. Каждое утро ходил в гараж — недалеко, через двор. Подметал верстак. Доделывал что-нибудь Тёмке: то полку, то табурет, то кормушку. Тёмка стал к нему заходить, садился на табурет, смотрел, как дед строгает.
— Деда, а ты меня научишь?
— Научу, Тёмыч. Руки только мой потом, мать ругаться будет.
К весне Лена приехала из Твери. Сама. Без звонка почти — за день предупредила.
Сидели с отцом на кухне. Лена держала Тамарину кружку, синюю в горошек.
— Пап. Прости меня. Я тогда… по телефону. Я ж не подумала. Замоталась со своими, а ты там один.
— Да чего там, Лен.
— Нет, не чего. Я неправильно сказала тогда. «Тебе там лучше». Это ж я от себя говорила, чтоб самой проще.
Пётр Ильич накрыл её руку своей.
— Ты приехала. Этого хватит.
Нина Сергеевна заходила по-прежнему. Пётр Ильич ей за зиму новые полки в кладовке сделал — старые рассохлись. Принёс, привинтил, проверил уровнем.
— Ну вот, Нина Сергеевна. Стоят ровно.
— Ровно, Петь. Спасибо тебе.
— Это тебе спасибо.
Витя про гараж больше не заговаривал. Дачу тоже не трогал. Однажды только, мимоходом, сказал: «Пап, я там забор на даче поправил, покосился». Пётр Ильич кивнул: «Хорошо, сынок». И всё.
В мае Пётр Ильич доделал большой скворечник — настоящий, с двумя отделениями. Они с Тёмкой пошли во двор, выбрали берёзу у подъезда. Дед держал лестницу, Тёмка лез — лёгкий, ловкий.
— Деда, сюда?
— Чуть левее. Где сучок. Туда крепи.
Тёмка прибил. Слез. Оба отошли, посмотрели снизу.
Пётр Ильич достал из кармана ключ от гаража, повертел в пальцах. Положил обратно.
— Ну вот, Тёмыч. Пусть живут.
Запер гараж, проверил замок — дёрнул дважды, как привык. Пошёл домой через двор, медленно. Тёмка побежал вперёд, обернулся:
— Деда, ты идёшь?
— Иду, иду. Ты беги, я следом.