— Танюш, ты чего трубку не берёшь?! Я под дверью стою, как дурак!
Татьяна молча отвела телефон от уха. На экране — седьмой пропущенный за час. Она сидела на кухне у сестры, в Мытищах, девятый этаж, окно во двор. Кофе остывал.
Катя поставила перед ней тарелку с тостами и села напротив.
— Игорь?
— Игорь.
— Сбрось.
Татьяна сбросила. Телефон тут же запиликал снова — теперь свекровь, Раиса Семёновна. Тоже мимо. Восемь лет назад, когда они только съехались, Раиса позвонила и сказала: «Танечка, ты не серчай, я по-простому. Игорёша у меня поздний, единственный, я за него горой». Тогда это звучало как материнская забота. Сейчас, через восемь лет, через два года его «поисков себя», через диагноз, который ей поставили в апреле, — звучало как заявка на наследство.
Татьяна налила себе ещё кофе. Руки не дрожали.
— Кать, во сколько мы к юристу?
— В двенадцать. Слава нас подбросит.
— Хорошо.
Телефон опять. Раиса. Татьяна нажала «отклонить», и тут же — сообщение голосовое, тридцать восемь секунд. Включила на громкую, чтобы Катя слышала.
— Танечка, ты что себе позволяешь?! Сын мой сутки на пороге, без ключей! Ты — больной человек, тебе нервничать нельзя, а ты вон что устроила! Я мать! Я Игорёшу не для того растила, чтобы какая-то фифа его в восемь лет отношений на улицу выкинула! Ты бога побойся, у тебя ведь онкология, тебе перед Богом отвечать скоро, а ты — мстишь?! Слышишь, паскуда?!
Голосовое кончилось.
Катя положила нож, которым резала тост.
— «Перед Богом отвечать скоро» — это она тебе?
— Это она мне.
— Запиши. Юристу покажешь.
Татьяна нажала «удалить» — не «удалить», а сохранить в облако, в ту же папку, где третий месяц копились скриншоты переписок, выписки и одно аудио. То самое, которое она поймала в пятницу, восьмого мая, когда вернулась за зарядкой и услышала из кухни, как её сожитель восьми лет тихо, по-домашнему, объяснял маме по громкой связи, что собирается жениться на ней до операции.
«Прооперируется — будет видно, — говорил он маме. — А если что — я уже муж, по закону всё моё. Восемь лет вкалывал на этих отношениях, имею право».
Татьяна тогда стояла в прихожей, в куртке, с зарядкой в руке. Не сняла обувь. Развернулась и вышла. В лифте включила в телефоне диктофон и проговорила вслух дату, время и что услышала — на случай, если память подведёт. Память не подвела. Запись осталась.
— Тань, поехали.
Они спустились во двор. Слава, Катин муж, ждал у машины, курил. Кивнул Татьяне, сигарету затушил о подошву.
— Здорово.
— Здорово.
Больше слов не было.
Юрист, Марина Сергеевна, женщина лет пятидесяти, с массивным кольцом-печаткой на указательном, разложила папку.
— Татьяна Викторовна, повторим вводные. Квартира на Олимпийском — добрачное, куплена вами в 2014 году. Машина — в 2019. Бракосочетания не было?
— Не было.
— Тогда у Игоря Анатольевича по закону — ноль. Ни доли, ни обязательной части, ни алиментов. Прописки у него тоже нет?
— Нет. Я предлагала восемь лет назад. Он сказал, что «не хочет привязываться».
— Удачно для нас. Оформляем завещание в пользу сестры и племянника, уведомление о выселении. Тридцать дней. Замок меняете сегодня?
— Сегодня. В три мастер.
— Карты?
— Перевыпустила в понедельник. Старые заблокированы.
— Тогда мы с вами молодцы.
Татьяна впервые за неделю выдохнула.
Во вторник она легла на операцию. Третья стадия, левая молочная железа, удаление, лимфоузлы. Катя сидела в коридоре до самого вечера.
Игорь приехал в среду, в обед. С букетом. Хризантемы, белые, перевязанные дешёвой розовой лентой.
Нянечка его не пустила.
— Вы кто будете?
— Я муж.
— Фамилия?
— Чья?
— Ваша.
— Колесников.
— А пациентка — Соловьёва. Вас в списке нет. Список составляла родная сестра.
— Я гражданский муж.
— Молодой человек, у меня тут не ЗАГС. Список — вот. Вас — нет.
В коридоре он столкнулся с Катей. Катя шла из палаты, в маске, в синем халате поверх пальто. Букет он протянул ей.
— Кать, передай. И скажи — я был дурак.
Катя посмотрела на букет. Букет был мокрый снизу, из бумаги капало. Катя взяла его двумя пальцами, за стебли, и тут же опустила в урну у поста медсестры. Лента торчала наружу, розовая.
— Игорь.
— Что?
— Она знает про разговор с мамой. Восьмое мая, пятница, девять вечера, кухня. Громкая связь. «Если что — я уже муж, по закону всё моё».
Игорь моргнул.
— Какой разговор?
— Тот самый, Игорь. Не приходи больше.
Он постоял ещё секунды три. Открыл рот, закрыл. Развернулся и пошёл к лифту.
Через три недели Татьяну выписали. Жить переехала к Кате — квартиру на Олимпийском сдали на год знакомой, которая ехала из Архангельска в ординатуру, за тридцать пять. Деньги шли на химию, на парик, на сиделку по выходным, когда Кате надо было на работу.
Курсы химии Катя возила её сама. Утром — на машине Татьяны, она за рулём, Татьяна на пассажирском с пледом. После третьего курса волосы пошли клочьями — на подушке, на свитере, в раковине. Катя в субботу достала из шкафа машинку, Славину, для бороды, и сказала:
— Тань, давай. Чего тянуть.
Татьяна села на табуретку посреди кухни. Катя обмотала её полотенцем, включила машинку. Татьяна закрыла глаза. Не плакала. Просто закрыла.
— Готово.
— Зеркало.
Катя поднесла телефон с включённой камерой. Татьяна посмотрела на себя.
— А ничего так.
— Голова красивой формы.
— У мамы такая была.
Это был единственный раз за полгода, когда они вспомнили мать.
Игорь писал. Сначала длинно: «Танюш, я был дурак, мама меня сбила с толку, я люблю тебя одну, в горе и в радости, прости». Потом — короче: «Тань, я понимаю, ты злишься. Дай поговорить». Потом — обиженно: «Ты лишаешь меня возможности быть рядом в самый трудный момент». Потом — деловито: «Мне нужны мои вещи, у меня там ноутбук и зимняя куртка».
На сорок пятый день после операции пришло сообщение:
«Если что, я твой ближайший родственник. Я приду на похороны».
Татьяна показала Кате. Они сидели на кухне, Катя пила чай, Татьяна — отвар из шиповника. Катя дочитала, поставила кружку.
— Тань.
— А?
— Это первый раз за два месяца, когда я не знаю, что сказать.
— Я тоже не знаю.
И они засмеялись — устало, носом, тихо. Но это был смех.
Татьяна переслала сообщение юристу. Юрист переслала обратно — со скриншотом и пометкой: «приобщим к материалам, может пригодиться при выселении».
В августе пришёл результат: ремиссия, прогноз благоприятный, контроль раз в три месяца. Татьяна вышла от онколога, села в машину рядом с Катей и сказала:
— Поехали к юристу.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Уведомление о выселении Игорь получил через две недели — заказным, с уведомлением о вручении. Тридцать дней. Вещи описаны, упакованы, переданы на хранение в гараж Славы в Долгопрудном.
Он приехал в субботу, утром. Татьяна не приехала — она к тому времени уже два месяца не видела его лица и не собиралась видеть. К нему вышел Слава.
Слава открыл гараж, показал коробки. Их было одиннадцать. На каждой маркером, Катиным почерком: «куртки», «обувь», «приставка», «ноутбук», «документы», «бритва и косметичка», «спортинвентарь», «книги», «провода и зарядки», «постельное», «прочее».
— Распишись.
— Где?
— Вот тут. Что забрал в полном объёме, претензий не имеешь.
Игорь взял ручку. Посмотрел на коробки.
— Слав, а Тани не будет?
— Не будет.
— А что она вообще... как она?
Слава молчал секунды четыре.
— Расписывайся, Игорь.
Игорь расписался. Слава забрал лист, сложил пополам, убрал в карман куртки.
В октябре, в субботу, было серо и сыро. Татьяна сидела у Кати на балконе, в куртке поверх халата, голова под платком — отрос ёжик, в нём уже проглядывала седина. В руках — кружка с какао.
Катя рядом, на табуретке, резала яблоки племяннику. Сёма, шесть лет, прибегал каждые две минуты, хватал дольку и убегал обратно в комнату, к мультику.
— Кать.
— А?
— Я восемь лет думала, что у меня есть мужчина.
Катя резала яблоко. Дольки ложились веером.
— А у меня всё это время была ты.
Катя не подняла глаз.
— Тань, я знаю. Я ждала, когда ты заметишь.
Зазвонил телефон. Татьяна посмотрела — Игорь, сорок седьмой непринятый за месяц. До этого было сорок шесть, теперь стало сорок семь.
Через неделю позвонила тётя Валя с Олимпийского, соседка по подъезду. Сообщила, что видела Раису Семёновну у двенадцатого подъезда, та искала Игорёшу — оказалось, он переехал к матери, в Лобню, в её двушку. На работу так и не вышел: в начале сентября устроился логистом в небольшую фирму, продержался три недели, ушёл со скандалом. Сейчас, по словам Раисы, «ищет себя» уже в третий раз за восемь лет. Тётя Валя добавила своё: «Тань, а я тебе ещё на Новый год говорила». Татьяна помнила.
Слава в октябре получил повышение и купил Сёме конструктор за восемь тысяч, который тот выпрашивал с лета. Чек Катя убрала в шкатулку.
Татьяна в октябре вернулась на работу — на четыре часа в день, три дня в неделю. Главврач частной клиники в Мытищах, восемьдесят сотрудников, две операционные, поток — сто двадцать пациентов в день. Её ждали. В первый день в кабинете на столе стоял букет — белые хризантемы. Татьяна посмотрела на букет секунды три, потом позвала секретаря.
— Лен, это от кого?
— От коллектива, Татьяна Викторовна. С возвращением.
— Хорошо. Спасибо. Унеси, пожалуйста, в ординаторскую. Я хризантемы не люблю.