Маше не повезло со вторым мужем. Валентин не пил, не бил, не шатался по подъездам — ходил в тренажёрный зал, который в их воронежской пятиэтажке упрямо называли «качалкой». Там у него завелись друзья, там был свой, мужской мир, а домой он, с некоторых пор, возвращался будто в гостиницу: помылся, поел и лёг лицом к стенке.
Маша к тому времени уже чуяла — отращивает «ветвистые рога». На откровенный разговор Валентин не шёл, только морщился: суп пересолен, котлеты жестки, бельё не так поглажено. Не так сидишь, не так свистишь. А до этого двенадцать лет всё было в самый раз, всё было вкусно. Он работал машинистом на железнодорожной горке, где сортируют составы товарняков. И добрые люди донесли — там он с диспетчером Тамарой «свалялся», как по-здешнему говорят. Тамара — баба с «прицепом», с подмоченной репутацией, а Валентин прежде брезговал гулящими, боялся всякой заразы пуще огня.
Маша своей подруге на работе жаловалась:
— Не иначе приворожила, карга. Ни рожи, ни кожи, а он как шальной ходит. Будто не от мира сего.
Подруга, по простоте душевной, советовала:
— Подожди, Маш. Он от тебя не уходит. Может, рассосётся? Мужик красивый, начитанный, рукастый — вон какую дачу отгрохал.
— Не уходит, — соглашалась Маша. — Только деньги зажимать стал. На продукты — копейки, коммуналку платить отказался: «Это, — говорит, — твоя квартира».
Тут она низко склонила свою белокурую голову, и голубые глаза налились слезами.
***
Та весна выдалась ранней, пахучей. Однажды в выходной среди недели (у Маши скользящий график), Валентин пришёл с ночной смены, молча ополоснулся в душе, сжевал вчерашних котлет, потом долго бродил по комнате с голым торсом — показывал бицепсы, напевал песенку. Приоделся в новый свитер, накинул куртку и укатил в свой спортзал.
Маша осталась одна. Поставила в духовку шарлотку, принялась мыть овощи на винегрет — с вечера замочила их в ведре, чтоб земля легче отходила. Солнце заглянуло на кухню, засверкало на мокрых морковках, на раковине, на стареньком фартуке. А на душе — хоть вой. Она чуяла: скоро расставание. Сын Стасик (отец его умер от болезни, когда мальчишке было три года), должен вот-вот прийти из школы. Валентин растил пасынка как родного, в былые годы оставался с ним, когда Маша сутками торчала в ларьке, куда устроилась на вторую работу. А теперь он и на парня смотрит, как баран на новые ворота.
В этот день и раздался звонок в дверь. Маша открыла, не глядя — думала, Стасик. А вошла пожилая, бедно одетая женщина. С порога попросила:
— Дочка, дай иголку с ниткой. Пуговица от пальто оторвалась, а мне из деревни в больницу ехать — холод пробирает до костей.
Маша, добрая душа, позвала садиться к столу, налила чаю, отрезала кусок шарлотки — добрый, с ладонь. Бабка пришила пуговицу, молча похлебала чай, поблагодарила и ушла. А Маша потом всё вспоминала эту гостью потому, что ровно с того дня на неё навалились болезни.
Два года она не вылезала из больниц — лежала в районной, в областной, лечилась в какой-то частной клинике на последние деньги. Похудела так, что щёки ввалились, скулы обтянулись тонкой кожей, глаза запали — два синих провала. И главное: врачи ничего не находили. Прослушивали, светили, тыкали иголками — всё чисто. В итоге вынесли вердикт, как для чахоточных в девятнадцатом веке:
— Холод. Голод. Покой.
Но слабость и головокружение остались. Бывало, идёт по улице средь бела дня — и темнеет в глазах. Она тогда начинала быстро-быстро перебирать ногами, чтоб не упасть на тротуаре, как подбитая птица.
И только спустя время до неё дошло. Дошло, но поздно. Та бабка с пуговицей — её ведь подослала Тамара-диспетчер. Потому что Валентин никак не решался уйти к ней. Сидел на двух стульях. А после «бабкиного визита» Маша стала немощная, скучная, больная — кому такая нужна? Только потом Маша сообразила: от больницы, куда та старуха якобы ехала, до её дома — четыре остановки троллейбуса. Зачем деревенской бабке тащиться на другой конец города за иголкой?
***
Валентин всё-таки ушёл. Но женился не на Тамаре, а на другой, совсем молодой, с ребёнком. Тамара осталась у разбитого корыта. А Маша переживала — сначала тяжело, с бессонницей и темнотой в глазах, а потом отпустило.
Теперь прошло около десяти лет. Маша живёт одна в той же квартире, помогает сыну с внуками, Стасик женился против материной воли, но это уже совсем другая история. И простила Валентина. Давно.
***
А осень выдалась в тот год — как расплата. Сентябрь ещё держался, шуршал рябиной, золотил берёзы по склонам. Но к середине октября всё рухнуло. Небо затянуло свинцовой ватой, и начались затяжные дожди — не здешние, воронежские, быстрые, а злые, косые. Вода стояла в низинах до ноября. Листва почернела и прилипла к мокрому асфальту, как мокрая газета. Ветер срывал с крыш шифер, гнал по улицам ржавые листья и пакеты.
Маша в ту осень особенно маялась. Проснётся ночью — за окном не то дождь, не то снег с дождём, фонарь качается на столбе, и кажется, что в комнате кто-то есть. Она вздрагивала, включала свет — никого. Только тень от занавески шевелится, как старая бабка в платке.
Она стала замечать, что страхи эти накатывают всегда перед резкой сменой погоды — к циклону, к заморозкам. На работе подруга говорила: «Маша, это у тебя метеозависимость, пей боярышник». А Маша думала иначе. Она помнила ту иголку. Ту самую, что дала бабке.
Иголка была простая, из маминого набора. А что, если вместе с ниткой в неё вошло что-то ещё? Что, если бабка та шептала не «спасибо», а нечто другое, пока пуговицу пришивала?
Маша встала, подошла к шкафу и перерыла старую шкатулку с рукоделием. Нашла напёрсток. Нашла катушку. А иголки той — не было.
Как сквозь землю провалилась.
Она перекрестилась по привычке (хотя в бога не верила), сходила на кухню, сварила себе кофе. Смотрела в окно на осеннюю хмарь, на оранжевый свет фонаря в луже, и думала: «Спящая царевна. Её ведь тоже иглой укололи. Только та — уснула. А я — проснулась. И жива. И одна. И это, может быть, лучше, чем не проснуться вовсе».
Она допила кофе, надела старое пальто, вышла на балкон. Ветер тут же рванул волосы, бросил в лицо горсть ледяных брызг. Где-то далеко, за железнодорожными путями, за дымом ТЭЦ, тяжело вздыхала сортировочная горка — там всё так же гоняли составы. Может быть, Валентин. А может, уже и не он.
Маша втянула воздух, пахнущий мокрым железом и последней листвой, и почувствовала вдруг странную лёгкость. Будто иголку наконец вынули. Будто колдовство кончилось.
Она вернулась в комнату, достала мобильный — написала сыну: «Стасик, привози внуков в субботу. Испеку шарлотку».
И рука не дрогнула.
***