Интереснейшее письмо пришло на днях из Калуги. Автор - Тамара Александровна Зуева (Махова), дитя войны. Она подробно описывает свое детство в Ярославле. Тамара Александровна родилась в семье кадрового военного, поэтому ее письмо полно деталями жизни в военном городке сороковых годов.
«Родилась я в Приморском крае, в селе Жариково Гродековского района, – еще до войны. Своего родного края я, конечно, не помню. Единственное воспоминание – землянка, в которой мы жили, сопки, песок… Судя по рассказам родителей и фотографиям, они водили дружбу с аборигенами – бурятами, монголами, которые угощали их кониной.
Родной Ярославль
Не помню, в каком году мы переехали в Ярославль, но в детсад я ходила там. Жили в военном городке, обнесённом железными решётками. Там были большие ворота, на которых мы, детвора, любили кататься, разглядывая прохожих. Двор у нас был довольно большой, с двухэтажными бревенчатыми домами, с сараями напротив них, где хранились дрова (отопление было печное) и прочая всячина. Эти сараи зимой мы использовали для прыжков в сугробы: было так здорово лететь с крыши вниз и погружаться в мягкий пушистый снег… А летом – огороды, на которые мы совершали набеги, воруя морковь, любимую репу и зелень. Вдоль забора заросли выше роста - заблудиться можно. Там мы играли в дочки-матери, в прятки, а в войну и после – в войну, разведчиков и немцев. Немцем никто не хотел быть, из-за этого дело доходило до драк. Весело было.
Вот только отец мучил тем, что заставлял учить стихи. До сих пор помню: «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца…» В том возрасте это было ужасно противно учить. Но зато отец часто читал нам, тогда ведь, кроме тарелки-радио, ничего не было.
Мы жили на втором этаже, у нас там были две комнаты с венской мебелью, обтянутой вишнёвым бархатом. Кухня была общая - на несколько семей, но жили дружно. Иногда из-за ерунды какой-нибудь побранятся соседки, но серьёзных ссор не было. Ещё у нас был балкон-веранда, тоже общий для всех жильцов. Там можно было даже на велосипеде кататься, такой он был большой, квадратный, под крышей, а по трём сторонам открытый. С видом на дорогу, где ходили трамваи.
Сначала-то мы жили в другом доме, на первом этаже, с окнами, выходящими на мой детсад. Там тоже были две комнатки. Однажды, стоя после дневного сна в очереди на горшок, я увидела из окна садика, как из нашего домашнего окна вылезает какой-то дядька в военной форме - вор. Позвала воспитательницу. Что уж она сделала, не знаю, но дядьку этого поймали.
Отец тогда служил в Ярославском полку. Мы туда ходили на концерты художественной самодеятельности, в кино. Хорошо помню «Большой вальс» – это было так красиво: музыка, наряды. А потом «Зоя», «Радуга» – эти фильмы врезались в память. Но это позднее. А пока я продолжала ходить в садик.
Ещё мы любили навещать бабушку. Она была очень добрая, мамина мама, бабушка Маргарита Казимировна. А вот дед Михаил Иванович – строгий, суровый, клепальщиком на заводе работал. Они жили в семейном общежитии – такое большое, из красного кирпича, здание. Напротив магазин, от которого во время одной из бомбёжек осталась одна огромная воронка. Мы тогда прибежали к ним, спасаясь от бомбёжки, всей семьёй; отец как раз приехал с фронта в отпуск на три дня. Бабушку сильно ошпарило кипятком из самовара (мы только что ужинали); деду сломала рёбра вырванная взрывной волной дверь, а отцу всё лицо выбитыми стёклами порезало. Мы-то лежали кучкой, спрятавшись за столом. Пришлось нам оттуда бежать, старики ни в какую не согласились бросить квартиру, да и не в состоянии были это сделать. Так мы через окно, с другой стороны дома, и выбрались. Бежали по канавам до какой-то деревни. Не помню, сколько мы там пробыли. А когда вернулись домой, в наших деревянных ни одно стёклышко не было разбито.
Бомбили довольно часто, но когда это случалось ночью, было страшно. Мамуля спросонья, трясущимися руками одевала нас, забирала сумку с документами (ничего дороже не было), и мы бежали в бомбоубежище недалеко от нашего дома.
После той бомбёжки, когда мы убежали в деревню, нам пришлось эвакуироваться в Казахстан. Там жила мамина старшая сестра с детьми, тётя Вера. Как мы там жили, в моей памяти не осталось воспоминаний. Помню только, как ловили в песках черепах. Ещё горы арбузов.
Время было голодное - военное. Поэтому мы, ребятня, летом, помимо огородов, любили собирать всякую траву. Ели всё, что попадалось: любили щавель, рвали крапиву, свекольную ботву, из которой мама варила вкусные щи. А однажды я по ошибке полакомилась беленой. И, когда мама стала укладывать меня спать, со мной стряслось что-то непонятное. Я хорошо помню это сама: кругом было столько цветных красивых шариков, которые я никак не могла поймать и несла какую-то чепуху… В больнице сделали мне промывание.
Первый класс
Дело шло к школе. Я вообще-то была букой – дружила только с ребятами из военного городка. Все гражданские, и взрослые, и дети, для меня ничего не значили. Но в первый класс пришлось пойти. Было это в 1944 году.
Классы тогда были большие, человек по сорок. Дисциплина железная. Находиться среди такой массы чужих людей было пыткой, а уроки – все эти крючочки, палочки, арифметика - доводили до слёз. А как только научилась писать, отец стал допекать ежедневным ведением дневника. Стихи и дневник были как еда - каждый день, иначе лишишься гулянья.
Училась я не очень хорошо. Но тогда родители не зацикливались на четвёрках, пятёрках – лишь бы не двойки. Они трудились, а после работы хватало домашних забот, так что особого внимания нам не оказывали. В пределах военного городка у нас была полная свобода. В дождливую погоду мы собирались под лестницей какого-нибудь дома, рассказывали страшные истории. Играли в прятки. Если было тепло, босиком носились по лужам, стараясь шлёпать посильнее. А летом ходили купаться на Которосль. Река была довольно далеко от дома, но нас отпускали. Тогда было столько цветов на полях! Солнце, птицы щебечут, идёшь по траве среди этого цветущего рая, и душа поёт!
А вот на Волгу ходить нам не разрешали: река глубокая да быстрая. Зато иногда возили за Волгу к тётке – сестре деда Миши. Она была очень верующая. Комната у неё была тёмная, тесная, везде тёмные, почти чёрные иконы. Там я впервые держала в руках крестик – это была первая драгоценность, попавшая мне в руки. Так захотелось, чтобы тётка отвела меня креститься, чтобы я могла носить этот крестик. Но мамуля имела неосторожность намекнуть, что тётка станет моей крёстной и ей придётся делать мне подарки. Про крестик и крещение пришлось забыть: жадность победила.
У нас была собака Динка, дворняжка. Однажды она увязалась с нами, а перевозили через Волгу на большом пароме. Пока мы гостили у тётки, Динка носилась где-то, и, когда пришло время возвращаться, мы её не нашли. Думали, всё, пропала. И как же обрадовались, когда через несколько дней появилась она грязная, голодная; до сих пор непонятно, как она смогла найти дорогу домой.
После Победы
И вот настало 9 мая 1945 года. День Победы! Вставали мы рано. Утро было морозное, солнечное. Лужицы покрылись тонким ледком – так приятно было слышать, как под ногами хрустят льдинки. Всё женское население занималось стряпнёй, ведь какого праздника дождались! Настроение у всех приподнятое. Застолье – обязательно. Деликатесов никаких; для нас жареная картошка праздник, да с солёной капустой; и, конечно, какое-нибудь печиво. Деруны – объедение. Пироги – роскошь! Что такое торт, мы и понятия не имели.
Детвора на улице – чтобы не путались под ногами. А когда проводили мимо городка колонну пленных немцев, мы всей гурьбой бросились на ворота, как когда-то революционеры на штурм Зимнего. Повисли гроздьями и таращились на врага. Потом-то мы уже внимания не обращали на эти колонны. После одного такого шествия мамуля нашла металлическую трубочку жёлтого цвета (медную), сверху такая пипочка. Принесла домой. Надо бы посмотреть, что внутри, да страшновато: вдруг взорвётся? Любопытство пересилило страх. Покрутила эту пипочку, а внутри градусник. Обыкновенный градусник. Додумалась немчура – чтобы не разбивался.
Потом мама вместе с отцом отбыла на фронт, а нас оставили у дедушки с бабушкой. Дед мастерил буржуйки, тогда они пользовались большим спросом. От этого металлического грохота можно было оглохнуть. Мы тоже не бездельничали. По вечерам нас собирали на втором этаже общежития в огромной кухне, где стоял длинный стол со скамейками, и каждому вручался напильник: мы должны были обрабатывать резиновые заготовки для калош, чтобы потом клей хорошо держался и не пропускал воду. Калоши эти надевали на валенки или на бурки – сапоги из плотной материи с ватной прокладкой, простроченные по вертикали, довольно тёплые, но валенки лучше.
Смутно помню, что в городе жила семья маминой старшей сестры тёти Вали. У неё тоже муж был военным, дядя Саша. Лёва был старший сын, а Женька маленький – тётя Валя всё наряжала его. Даже фотография есть: стрижка, как у девчонки, волосы длинные, курточка и большой белый шёлковый бант на шее. Потом они в Кременчуг уехали. И уже через много лет я увидела тётю Валю в Калуге, и Лёва приезжал сюда с женой Риммой и дочкой Леночкой. Лёвы и тёти Вали уже нет в живых, а Римма и Лена со своей семьёй так и живут в Ярославле.
Мама всегда поддерживала отношения с сёстрами. Помогала тёте Вере, старшей, у неё была большая семья: четверо детей да муж-инвалид – без глаза, без ноги, рука покалечена. Трудно в голодное военное и послевоенное время прокормить такую семью, да и одеть во что-то надо. Вот мама и посылала продукты и одежду.
Им посчастливилось встретиться всем вместе здесь, в Калуге. На память осталась фотография: три сестры – Валя, Вера, София, и мужья – два Серёжи и Саша (папа). Теперь их никого не осталось на этом свете».
Продолжение воспоминаний Тамары Александровны Зуевой читайте здесь.