Рассказ. Глава 6.
После той ночи в Протасовке наступила тишина.
Не мирная — тяжёлая, как перед грозой.
Анна ушла пешком в город ещё затемно, и никто не видел, как она брела по раскисшей дороге, то и дело оступаясь в ледяные лужи.
Ефим не пошёл за ней — не решился.
Сидел на сеновале, смотрел на серое небо и курил.
Мать Фрося плакала в избе, грела остывший самовар и не знала, чем утешить сына.
Внук сидел рядом и смотрел на взрослых,не понимая ничего.
Марфа заперлась в своей избе. Три дня не выходила, даже корову не доила — пришла соседка, забрала скотину к себе. На четвёртый день Марфа отворила дверь, вышла на крыльцо. Бледная, с синими кругами под глазами, но спокойная.
— Жива? — спросила Клавка, заглядывая через плетень.
— Жива, — ответила Марфа. — А вы чего глядите?
Не видали бабу в горе?
Клавка попятилась, а Марфа пошла к колодцу, набрала воды, умылась ледяной водой.
Потом долго стояла, глядя в мутное небо, и думала.
Она не жалела о той ночи. Стыдно было, да, но в глубине души она была почти счастлива.
Её тело помнило Ефима — его руки, его тяжесть, его сбитое дыхание. И внутри, там, где жило самое тайное, теплилась надежда: вдруг получилось? Вдруг понесла?
Тогда Ефим никуда не денется. Придётся жениться. Пусть не по любви, но будет её мужем, будет жить с ней, делить постель.
«Анна ушла, — думала Марфа. — Сама ушла. Значит, не судьба ей быть с ним.
А мне — может, судьба».
Она приоделась, надела чистую юбку, повязала новый платок — тот, что берегла для праздника. Поправила волосы, достала из сундука медные серьги. Посмотрела в осколок зеркала: баба хоть куда, грудастая, видная.
Не девка, конечно, но мужикам такие нравятся.
— Пойду, — сказала сама себе. — Чего ждать?
*****
Ефим в тот день рубил дрова во дворе.
Топор ходил тяжело, с надрывом. Щепки разлетались в стороны, и он не слышал шагов за спиной, пока Марфа не окликнула:
— Здорово, Ефим.
Он обернулся. Лицо его было серым, небритым, глаза запали. Он смотрел на неё без злобы — пусто, будто она была частью того же сна, от которого он не мог проснуться.
— Чего пришла? — спросил глухо.
— Поговорить, — Марфа подошла ближе, встала у поленницы. — Думала я эти дни. Много думала.
— И чего надумала?
Она помолчала, теребя платок.
— Я виновата перед тобой. Перед Анной.
Перед матерью твоей. Знаю. Не оправдываюсь. Но той ночью я не врала. Мне ребёнок нужен, Ефим. Очень нужен. И ты мне дал то, о чём я просила.
За это спасибо.
Она перекрестилась на церковь, видневшуюся вдалеке.
— А теперь... теперь, когда Анна ушла, — Марфа перевела дыхание, — может, у нас с тобой получится?
Не сразу, конечно. Я подожду. Ты привыкнешь.
Я баба работящая, хозяйственная.
Избу твою уберегу, мать твою догляжу. И ребёнка, если Бог даст, вместе растить будем.
Не чужие ведь уже.
Она смотрела на него с надеждой. Ефим положил топор, вытер пот со лба рукавом. Помолчал. Потом заговорил — медленно, как камни перекладывал.
— Марфа, ты баба добрая. И красивая. И не глупая. Но нет. Не будет у нас ничего.
— Почему? — она шагнула к нему, коснулась его руки. — Я ж не уродина. И одна я. И тебе одному тяжко.
А вместе — легче.
— Потому что я Анну люблю, — сказал Ефим, и в голосе его зазвенело что-то, чего Марфа никогда не слышала. — Понял теперь. Когда потерял. И может, уже не верну, но любить буду её одну до смерти. А к тебе... к тебе у меня только стыд и жалость.
И это не для жизни.
Марфа отшатнулась, будто он ударил её.
— Стыд? Жалость? — переспросила она, и глаза её наполнились слезами. — А ты не думаешь, что мне от тебя ничего, кроме стыда и жалости, и не надо?
Я же к тебе всем сердцем! А ты меня — жалеть!
— Не надо мне твоего сердца, — Ефим покачал головой. — Не проси. И себя не калечь.
Он взял топор, ударил по полену — раз, другой, третий. Щепки полетели в Марфу, она не отстранилась.
Постояла, вытерла слёзы.
— А если я понесла? — спросила тихо.
— Если ребёнок будет? Тогда что?
Топор замер в воздухе.
— Тогда приходи, — сказал Ефим, не поднимая глаз. — Я своего не брошу. Помогать буду.
Но жениться — нет. И жить с тобой — нет.
Марфа смотрела на него долго, потом повернулась и пошла к калитке. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Зря ты так, Ефим. Зря. Я бы тебя счастливым сделала.
— Не сделала бы, — ответил он.
— Счастье не из жалости делается.
Калитка скрипнула. Марфа ушла, а Ефим ещё долго рубил дрова, пока не стемнело и руки не начали неметь.
Мать вышла, позвала ужинать. Он не пошёл.
Сел на крыльцо, закурил.
Весенний ветер тянул сыростью, с крыш капало, и где-то за лесом кричали грачи, вернувшиеся с юга. Жизнь шла своим чередом, а он сидел на краю, потеряв всё, что приобрёл.
«Как теперь Анну вернуть? — думал он. — И вернётся ли?»
Ответа не было. И он не знал, заслужил ли этот ответ.
****
А Марфа вернулась домой, села на лавку, обхватила себя руками. В избе было холодно и пусто. Она знала — если не понесла, то теперь уже никогда. Ефим не подпустит её к себе.
Да и сама она больше не полезет.
Хватит унижений.
— Эх, Марфа, Марфа, — сказала она в пустоту. — Глупая баба. На что надеялась?
Она легла на постель, укрылась тулупом и лежала так до утра, глядя в тёмный угол. А под утро ей приснился сон — будто идёт она по полю, а за ней бежит ребёнок, маленький, светловолосый, и кричит: «Мама!» Она обернулась — а никого нет.
Только ветер в пустой траве.
Проснулась она с мокрыми щеками и поняла: не будет ребёнка. Не судьба.
— Прости, Господи, — прошептала. — Прости меня, грешную.
И впервые за много лет заплакала не от жалости к себе, а оттого, что поняла — жила не так, искала не там, и любовь не купишь ни телом, ни слезами.
*****
Весна вступила в свои права.
Снег сошёл за неделю, обнажив чёрную, мокрую землю. По дорогам зажурчали ручьи, и в воздухе запахло прелью и новой жизнью. В Протасовку приехал фельдшер, зашёл и к Марфе — проверить, не заболела ли.
— Здорова я, — сказала она. — Работать хочу. Возьмёте в город? Сестрой в больницу?
— Возьму, — удивился фельдшер. — Только грамоте учиться надо.
— Научусь, — твёрдо ответила Марфа.
Она продала корову, избу заперла на замок, ключ отдала соседке. И в начале апреля уехала в Сергиевку — учиться на медсестру. На прощание зашла к Ефиму.
— Уезжаю, — сказала с порога. — Не поминай лихом.
— Счастливо, — ответил он. — Дай Бог тебе счастья.
— А тебе — найти Анну.
И вернуть, если сможешь.
Ефим кивнул. Марфа перекрестила его, повернулась и ушла — в последний раз, по дороге, которая вела из Протасовки в большую жизнь. Она не оглядывалась. А он стоял у ворот, пока телега не скрылась за поворотом.
— Прощай, Марфа, — сказал тихо.
И пошёл в избу — собираться в дорогу. В город, за Анной.
****
Дорога до Сергиевки заняла полдня. Ефим запряг Вьюгу рано утром, когда над лесом ещё висел туман, а трава была седой от инея. Мать сунула ему в котомку хлеба, сала, луковицу. Просила: «Верни Аннушку, сынок. Поклонись ей в ноги. Не гордись».
Он кивнул, тронул вожжи.
Выехал на тракт, и потянулись поля — чёрные, мокрые, с одинокими стогами прошлогоднего сена. В небе кричали грачи, и ветер гнал с севера низкие облака. Ефим ехал и думал: «Что я скажу ей? “Прости” — мало. “Я тебя люблю” — не поверит. А что тогда?»
Он не знал. Но ехал.
В Сергиевке он первым делом отправился в больницу — маленький деревянный дом с красным крестом над крыльцом. Там работал фельдшер, который приезжал в Протасовку.
Ефим зашёл, снял картуз.
— Здравствуйте. Мне бы девушку одну найти. Анна, вдова, из нашей деревни. Не приходила к вам?
Фельдшер, веснушчатый и молодой, поднял глаза от бумаг.
— Приходила. Неделю назад. Просилась в работницы. У нас место было — уборщицей. Я её взял.
Живёт тут, при больнице, в каморке.
— Можно увидеть её?
— Можно, — фельдшер помялся. — Только она невесёлая ходит. Не знаю, захочет ли говорить.
Ефим поблагодарил, вышел во двор.
Анна как раз выносила ведро с помоями — в сером платье, повязанная платком, худая, бледная. Увидела его — замерла.
Ведро выпало из рук, опрокинулось, жижа потекла по доскам.
— Ты зачем приехал? — спросила глухо.
— За тобой, — ответил Ефим. — Прости меня, Анна. Знаю — грех мой велик. Но без тебя не могу.
И мать не может. И дом без тебя — не дом
.И сыну нужна мать.
Она стояла, сжимая кулаки.
— А я могу? — голос её дрожал. — Я могу жить с тем, кто в одну ночь с другой бабой…
Я не каменная, Ефим. Мне тоже больно.
— Знаю, — он шагнул к ней, но она отступила.
— Не подходи. Не смей.
Она вытерла слёзы, подобрала ведро, повернулась и ушла в больницу. Ефим остался стоять посреди двора, слышал, как хлопнула дверь.
Фельдшер выглянул в окно, покачал головой.
— Ты бы, мужик, не давил на неё. Пусть отойдёт.
— А если не отойдёт? — спросил Ефим.
— Отойдёт. Не каменная же, верно?
Только время надо.
****
Ефим переночевал в Сергиевке — на постоялом дворе, где пахло щами и кислой капустой. Не спалось.
Он лежал на лавке, слушал, как за стеной храпит какой-то проезжий, и думал. Вспоминал Анну такой, какой она была в первую неделю после свадьбы — тихой, застенчивой, но счастливой.
Как она улыбалась во сне.
Как прижималась к нему.
«Что я наделал», — шептал он в темноту. — «Что я наделал».
Наутро он пришёл в больницу снова. Анна мыла полы в коридоре. Увидела его — встала, опираясь на швабру.
— Ты ещё здесь?
— Я без тебя не уеду, — сказал Ефим.
— Хоть месяц ждать буду. Хоть год.
— А мне что делать? — она смотрела на него усталыми глазами. — Работать надо. Есть хочется.
— Вернись домой. Я в ноги упаду, всё проси прощения. Мать плачет по тебе
. И я… я без тебя как без рук.
Она молчала долго. Потом тихо сказала:
— А если я понесу от тебя снова ? Тогда что? Простишь себе?
Он не сразу понял. Потом серая краска поползла по его лицу.
— Ты о чём?
— О том, что, может, у меня уже есть ребёнок. Не знаю ещё, рано. Но если есть… ты его признаешь?
Или к Марфе пойдёшь?
Ефим сглотнул.
— Если есть — мой. Твой и мой. Я его не брошу.
И тебя не брошу.
— А Марфу бросил? — Анна усмехнулась горько. — Она ведь тоже, может, понесла.
— Нет, — твёрдо сказал Ефим. — Не понесла. Я знаю. Она уехала в город учиться, ей не до того.
Анна посмотрела на него долгим взглядом. Взяла швабру, прошлась по доскам.
— Ладно, — сказала наконец. — Поехали. Но если ещё раз… не прощу. Лучше удавлюсь.
— Не будет, — выдохнул Ефим. — Клянусь.
— Не клянись, — ответила Анна. — Живи.
Она собрала узелок, попрощалась с фельдшером. Тот вздохнул, пожал плечами.
— Ну, смотри, девка. Если что — возвращайся.
Она кивнула и вышла.
*****
Домой ехали молча.
Анна сидела на телеге, отвернувшись, смотрела в лес. Ефим правил лошадью, и в груди у него разливалось что-то тяжёлое, но живое.
— Анна, — позвал он.
Она не обернулась.
— Я тебе всю жизнь буду это помнить. И ты помни. Но жить надо.
— Надо, — глухо ответила она.
В Протасовку въехали под вечер. Мать Фрося выбежала на крыльцо, увидела Анну — заголосила, полезла обнимать.
— Доченька! Вернулась! Господи, слава тебе!
Анна заплакала. Ефим стоял в стороне, не зная, куда деть себя. Потом подошёл, взял её за руку.
— Проходи, — сказал. — Я ужин согрею.
Она вытерла слёзы, подняла на него глаза — усталые, но уже не мёртвые.
— Согрей, — сказала.
Они вошли в избу. В красном углу горела лампада, и Колька, проснувшись, заплакал .
Анна подошла, взяла его на руки, прижала к груди.
— Сынок, — прошептала. — Мой сыночек.
Ефим смотрел на них и чувствовал, как отступает холод, который жил в нём долгие годы.
«Всё, — подумал он. — Будем жить. По-другому. По-честному».
За окном смеркалось. Звезды зажигались одна за другой, и весенний ветер шевелил молодые почки на берёзе.
******
Весна в тот год была долгой, с холодами и дождями.
Листья распускались медленно, и яблони зацвели только в конце мая. Но потом пришло тепло — настоящее, устойчивое, и травы рванули вверх так, что к июню луга стояли по пояс в зелени.
Марфа вернулась в Протасовку через месяц.
Учёба в городе не задалась — грамота давалась тяжело, да и тоска по дому съедала.
Она сдала экзамены кое-как, получила справку и уехала обратно.
В деревне её встретили настороженно — помнили историю с Ефимом. Но Марфа держалась гордо, ни перед кем не оправдывалась.
Она поселилась в своей избе, выбелила стены, поправила крышу. Корова вернулась от соседки, куры снова забегали по двору.
Жизнь вошла в колею. Только одно мучило Марфу: живот не рос. Месяц, другой, третий — ничего. Она ходила к фельдшеру в Сергиевку, тот пожал плечами: «Здорова вы, Марфа Ивановна. Просто не время ещё».
А она понимала: не будет ребёнка. Не от Ефима, не от кого другого. Пустота внутри.
Пробовала заигрывать с мужиками — с Петрухой-кузнецом, с Митькой-охотником. Те не отказывались, но быстро остывали.
Марфа была хороша собой, но характер имела тяжёлый, да и молва бежала впереди неё: «Та, что на Лопуха поклёп возвела». Кому нужна такая?
К середине лета она совсем затосковала. Сидела на крыльце, глядела на дорогу и думала: «Вот и всё. Отжила своё. Скоро сорок стукнет — и что? Кошка на печи?»
*****
Фёдор-пчеловод жил на отшибе, у самого леса.
Старый холостяк — шестой десяток пошёл, борода седая, спина горбом. Бабы его сторонились — говорили, нечистый он, с пчёлами знается, не иначе колдовство какое.
На самом деле Фёдор был мужик простой, работящий, только молчаливый. Жена его померла лет десять назад, детей не было. Так и жил один — с ульями да с котом Васькой.
Марфа пошла к нему в июле, когда в лесу поспела малина.
Не за ягодой — за советом. Слышала, что Фёдор травами лечит, может, и от бесплодия снадобье какое знает.
Она застала его на пасеке — в дымаре, с рамками в руках.
Пчёлы гудели зло, но старик их не боялся.
— Здорово, Фёдор, — сказала Марфа, остановившись у плетня.
— Здорово, — ответил он, не оборачиваясь. — Чего пришла?
— Помощи просить. Болезнь у меня — бабья.
Фёдор повернулся, снял сетку. Посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом.
— Нет у тебя болезни, Марфа.
Тоска в тебе. Пустота.
— Вот и хочу заполнить её, — призналась она. — Ребёнка хочу. А не получается.
Старик помолчал, крякнул.
— Не от того хочешь, от кого надо, — сказал. — Сама знаешь.
Марфа вспыхнула, но смолчала.
— Заходи в избу, — позвал Фёдор. — Чаю попьём. Мёд у меня нынче — липовый, душистый.
****
Чай затянулся до вечера.
Сидели на лавке, пили из глиняных кружек, ели соты.
Фёдор рассказывал о пчёлах — как они живут, как мёд носят, как царят свой порядок без царя. Марфа слушала и вдруг заметила, что старик смотрит на неё не как на бабу с проблемой — а как на женщину. Внимательно, без жадности, но с интересом.
— Фёдор, — сказала она. — Ты один живёшь?
— Один.
— Не тоскливо?
— Тоскливо, — признался он.
— А куда денешься? Привык.
Она взяла его руку — шершавую, в мозолях, пропахшую дымом и воском.
— А вместе, может, легче было бы? — спросила тихо.
Старик не ответил. Но не отнял руку.
****
Через неделю Марфа переехала к Фёдору.
Не свадьбу играли — так, сошлись тихо, без шума. Бабы в деревне ахнули: «Молодая баба к старому пчеловоду! С ума сошла!»
Но Марфа не слушала. Она впервые за долгое время чувствовала себя спокойно. Фёдор был ровный, ласковый, без пьянства и драк.
По ночам прижимал её к себе и гладил по голове, как девчонку.
— Ты чего, старый, не спишь? — шептала она.
— Сплю, — отвечал он. — Рядом с тобой — как в раю.
А через месяц Марфа поняла: понесла.
Тошнило по утрам, грудь налилась, и в животе заворочалось что-то новое, живое. Она заплакала от радости, упала на колени перед иконой, которую Фёдор повесил в красный угол.
— Господи, спасибо! — шептала. — Спасибо!
Фёдор, узнав, крякнул, вытер слезу — скупую, мужскую.
— Ну, Марфа, — сказал. — Вот и будет у нас дитя.
На старости лет — радость.
Он поставил новые ульи, заготовил мёда на зиму, чтобы ребёнок рос на сладком. А Марфа ходила с животом, гордая, счастливая. Даже Ефима перестала вспоминать.
****
А Ефим в ту пору жил своей жизнью.
С Анной они помирились по-настоящему, не на словах, а на деле. Он работал от зари до зари, она вела хозяйство, растила Колю. К зиме Анна снова понесла — на этот раз от мужа, чистого и желанного. Ефим, узнав, долго молчал, потом обнял её и сказал:
— Это за грех прошлый Бог прощает. Значит, будем жить.
В избе стало тесно, и председатель дал лесу на пристрой.
Ефим сколотил новую горницу, с окнами на восток, чтобы солнце будило поутру.
Мать Фрося радовалась, хлопотала, вязала внукам рубашки.
Марфа изредка заходила к ним — не в гости, так, по делу
. Мёду принесёт или малины сушёной. Они здоровались холодно, но без вражды.
Прошлое не забылось, но ушло в тень, как уходит вода в песок.
— Ну что, Ефим, — сказала она однажды, стоя у ворот. — Не судьба нам была.
А у тебя — своя дорога. У меня — своя.
— И слава Богу, — ответил он.
Она кивнула и пошла к себе, в избу, где пахло мёдом и воском, где Фёдор возился с рамками, а в люльке спал новорождённый Павел — её сын, вымоленный, желанный.
******
Прошли годы.
Дети выросли, состарились матери, постарели и сами Ефим с Анной, и Марфа с Фёдором.
Но до самого конца жили они в Протасовке — каждый в своей избе, каждый на своём краю. Лес шумел, речка текла, и над всем этим стояло небо — высокое, серое, прозрачное, как память.
Ефим так и не стал говорливым
. Но по вечерам, когда садилось солнце и комары заводили свою песню, он выходил на крыльцо, садился рядом с Анной и смотрел в сторону леса, где белела берёза с раздвоённым стволом. Он не думал об Аксю — она сама приходила, иногда во сне, молодая, весёлая. И он просыпался с лёгким сердцем.
— О чём думаешь? — спрашивала Анна.
— О жизни, — отвечал он. — Какая она, жизнь. Тяжёлая, а хорошая.
Она клала голову ему на плечо, и они сидели так до первых звёзд.
А Марфа под старость сделалась совсем тихой.
Помогала внуков нянчить, учила их пчеловодству. Фёдор умер рано — сказалась работа на пасеке, от укусов сердце сдало. Марфа осталась одна, но не тужила.
Говорила: «Было у меня счастье. И будет у детей».
В Протасовке про неё забыли дурное. Звали Марфой Ивановной, советовались по хозяйству. А когда кто-то из молодых спрашивал про Ефима, она отмахивалась: «Было — прошло. Не наше дело, чужую жизнь перебирать».
Конец