Рассказ. Глава 4.
Анна не спала вторую ночь.
Лежала на жёсткой постели, смотрела в потолок, где мыши выгрызли дыру, и слушала, как ветер шевелит солому на крыше. Мысли ворочались, как камни в мутной воде. «Взять его или не взять? Посватался — не шутка.
Мужик серьёзный, не из тех, кто бросает слова на ветер. А с другой стороны — что он во мне нашёл? Ни красоты, ни приданого, ни роду-племени.
Одна сирота с разбитой судьбой».
Она вспоминала мужа.
Витька-плотник был парень видный — кудрявый, зубастый, с гармонью ходил по деревне.
Он пришёл к ней свататься , а она и рада была — непуганая, глупая. Первый месяц пил, но тихо.
Потом пошли скандалы. Кричал, что она уродина, что взял её из жалости, что мать её была шлюхой, а отец — вором. Бил.
Не сильно поначалу — пощёчины. А потом кулаком. Она терпела, крестилась, бегала к попу — тот советовал молиться. Молилась — не помогало.
А случилось это на Троицу. Витька напился до бесчувствия, полез в коня — погнал его, сорвался и упал плашмя на камни.
Шею сломал. Когда его снимали, Анна стояла в стороне, смотрела на мёртвое лицо и чувствовала пустоту. Не скорбь — облегчение. И этот стыд она носила в себе целый год, никому не показывая.
«А теперь Ефим, — думала она. — Он не такой. Он не поднимет руку. Не обзовёт. Он тихий, работящий, надёжный.
Но что я ему дам? У него мать, изба, лошадь.
У меня — долги да пустые углы».
Она повернулась на другой бок, уткнулась лицом в подушку. Вспомнила, как он обнял её — неуклюже, но так крепко, что ей показалось — сейчас рёбра треснут. И в этой неловкости было столько настоящего, сколько она не встречала никогда.
«Боюсь, — поняла она. — Боюсь, что он меня разлюбит, когда узнает, какая я на самом деле. Боюсь, что сама не смогу полюбить — выжгло всё внутри. А вдруг он ждёт от меня того, чего я дать не в силах?»
К утру она приняла решение.
****
На следующий день, ближе к вечеру, Анна надела чистое платье — то самое, ситцевое, с мелкими цветами, которое берегла для праздников. Волосы расчесала костяным гребнем — тем самым, Ефимовым подарком.
Повязала белый платок, надела бусы — дешёвые, стеклянные. Посмотрела в осколок зеркала, вздохнула и пошла.
Дорога до избы Ефима заняла четверть часа.
Она шла не спеша, собираясь с духом. Ворота были открыты, во дворе мать Фрося развешивала бельё. Увидела Анну, выпрямилась, приложила руку к глазам — близорука была.
— Здравствуй, тёть Фрось, — сказала Анна, остановившись у калитки. — Ефим Палыч дома?
— Дома, дома, — засуетилась старуха.
— Проходи, милая. В избе он, чай пьёт.
Ефим сидел за столом, упёршись локтями в доски, и смотрел в пустую кружку.
Услышал шаги — поднял голову. Встал.
— Здравствуй, Анна.
— Здравствуйте, Ефим Палыч.
Она вошла, остановилась у порога, теребя край платка. Мать Фрося выскользнула за дверь, оставив их одних. Слышно было, как в сенях она гремит ухватами — специально, чтобы не подслушивать.
— Садись, — Ефим подвинул лавку.
Анна села напротив. Положила руки на колени, переплела пальцы. Молчала.
— Пришла сказать, — наконец выдохнула.
— Слушаю, — он смотрел на неё в упор, не мигая.
— Я согласна, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Выхожу за вас. Если не передумали.
Ефим выдохнул — долго, шумно, будто нёс тяжесть и наконец сбросил.
— Не передумал, — ответил.
— Ты как? Сама подумала? Не жалеешь?
Анна подняла на него глаза — в них стояли слёзы, но она держалась.
— Боюсь я, — призналась. — Очень боюсь. Что не сумею быть вам хорошей женой. Что мать ваша меня не примет.
Что люди засмеют. Что вы… — Она запнулась.
— Что вы меня разлюбите.
Ефим встал, обошёл стол, сел рядом. Взял её руки в свои — холодные, тонкие.
— Слушай, Анна, — сказал он глухо. — Я тоже боюсь. Всю жизнь боюсь. Боялся подойти к Аксю — и не подошёл.
Боялся жить — и живу как в болоте. Боялся тебе сказать — и сказал. Страх не пройдёт, наверное, никогда. Но я устал от него. И ты устала. Может, вместе легче будет?
Анна всхлипнула, кивнула. Он протянул руку, вытер её слезу большим пальцем — грубо, но бережно.
— Мать моя тебя примет, — продолжал он. — Она сегодня с утра молится, чтобы ты согласилась.
А люди… люди всегда найдут, что сказать.
Пусть говорят. Наше дело — жить.
Она подняла на него глаза, и в них наконец появилась не только боль, но что-то живое, тёплое.
— Я буду стараться, — сказала. — Очень буду.
— И я, — кивнул Ефим.
Они сидели так, держась за руки, и в избе было тихо-тихо. Только муха билась в окно да самовар пофыркивал на печи. Мать Фрося заглянула в дверь, увидела — и перекрестилась, улыбаясь сквозь слёзы.
— Ну вот и славно, — сказала она, не сдерживаясь. — Вот и Господь привёл.
Аннушка, пойдём ужинать. Я пирогов напекла.
Анна вытерла глаза, улыбнулась робко.
— Спасибо, тёть Фрось.
Они сели за стол — втроём. Ели молча, но молчание было не тяжёлым, а домашним, уютным.
Ефим поглядывал на Анну — на её светлые волосы, на то, как она крошит хлеб в тарелку, боясь взять лишнего, и сердце его сжималось от жалости и нежности.
«Ничего, — думал он. — Обживётся. Привыкнет. А мы ей поможем».
****
Новость разнеслась по деревне на следующее утро.
Первой узнала Нюрка — она всегда первой узнавала всё, потому что жила напротив сельсовета и видела, кто к кому ходит. К обеду знала вся Протасовка.
Реакция была разной.
Бабы вздыхали: «Бедная Анка, связалась с бобылём.
Одно горе на дворе». Мужики пожимали плечами: «Ну, Ефим — мужик справный. И баба ему под стать. Может, и сладится». Только Марфа, услышав новость, не сказала ничего.
Сидела на завалинке, чистила картошку, и нож в её руке ходил мерно, без остановки.
— Ты что молчишь? — спросила её Клавка-веснушница.
— Ты ж сама на Ефима глаз клала.
— Положила, да вынула, — ответила Марфа, не поднимая глаз. — Не моё это дело.
Анка — девка хорошая. Может, у них получится.
— А ты не жалеешь? — не унималась Клавка.
Марфа остановилась, посмотрела на неё тяжело.
— А чего жалеть? Кто мне не дал, тот другому не заказан.
Мне себя жалеть надо — дуру старую. Да поздно.
Она вытряхнула картошку в ведро, ушла в избу, хлопнув дверью.
****
Вечером того же дня Ефим сидел на крыльце, курил.
В лесу уже темнело, по небу ползли низкие облака, и пахло дождём. Он думал о своём — о будущем, о котором никогда раньше не думал. Свадьба. Анна переезжает в его дом. Вдвоём — втроём с матерью. Потом, может, дети.
Совсем другая жизнь.
«Справлюсь ли? — сомневался он. — Хватит ли меня?»
В калитку постучали. Он поднялся — на пороге стояла Марфа.
Без ведра, без коромысла. Просто так.
— Войдёшь? — спросил он настороженно.
— Нет. Я на минутку.
Она прошла во двор, остановилась в трёх шагах. В свете керосиновой лампы из окна её лицо казалось жёлтым, усталым.
— Поздравляю, — сказала Марфа.
— Слышала, Анка согласилась.
— Спасибо, — ответил Ефим.
— Ты это… — она запнулась, теребя платок. — Ты на меня не серчай за то, что было. Я дура. Я сама знаю.
А Анку не тронь. Она хорошая. Тихая.
Ты на неё руки не поднимай, слышишь?
— С чего ты взяла, что я подниму? — Ефим нахмурился.
— А с того, что вы, мужики, все одинаковые, когда злые.
Ты злой, Ефим. Я знаю. Не показываешь, а внутри у тебя — злоба.
На себя. На жизнь. На Аксю. Ты эту злобу на Анку не выплёскивай. Она не виновата.
Ефим молчал, сжимая кулаки. Потом сказал тихо:
— Не выплесну. Я не Витька её. Я другой.
— Дай-то Бог, — Марфа перекрестилась. — Ладно, бывай. Свадьбу сыграете — позовите.
Я не гордая, приду, хлеб-соль поднесу.
Она повернулась и ушла так же быстро, как пришла. Только калитка скрипнула.
Ефим постоял на крыльце, докурил, затушил о подошву. Посмотрел на лес, на звёзды, которые уже пробивались сквозь облака.
— Не выплесну, — повторил он. — Не имею права.
*****
Анна в тот вечер тоже не спала.
Сидела у окна, смотрела на дорогу, на тёмные силуэты деревьев. В руках держала костяной гребень — подарок Ефима.
Проводила пальцами по зубьям, прижимала к щеке. Думала о том, как перешагнёт порог его дома, как проснётся утром рядом с ним, как будет варить щи на его печи.
«Справимся, — шептала она. — Господи, помоги нам справиться».
И впервые за долгое время заснула спокойно, без страхов, без кошмаров.
*****
Август доживал последние дни.
Жара спала окончательно, и теперь небо висело над Протасовкой высокое, бледное, с редкими белыми облаками, похожими на выщипанную овечью шерсть.
По ночам трава уже покрывалась инеем — не настоящим, а таким, лёгким, серебряным, который таял от первого луча солнца. Лес пах грибами, прелью и чем-то кисловатым — шли последние опята.
Ефим вставал затемно, но теперь не уходил сразу в работу.
Сидел на крыльце, курил, смотрел, как занимается заря. Мысли его текли ровно, без прежней надрывы.
Анна — теперь она была частью этих мыслей, и это не пугало, а скорее согревало. Он представлял, как она переступит порог его дома, как поставит свои пожитки в угол, как застелет постель.
И сердце замирало — не от страха, а от непривычного, сладкого томления.
Мать суетилась вовсю.
Доставала из сундуков чистое бельё, перебирала ложки-плошки, считала, чего не хватает к свадьбе.
Три раза перемыла полы в избе, хотя полы были чистыми.
Пирогов напекла — с грибами, с ягодами, с творогом. Соседка Дуняха приходила помогать — они вшепотом обсуждали, какие каши варить, как гостей рассаживать.
— Ты бы, сынок, к председателю сходил, — сказала мать за завтраком. — Сказал, женишься. Может, тебе лесу дадут на пристрой.
А то изба мала, троим тесно будет.
— Успеется, — ответил Ефим. — Не в хоромах счастье.
Но к председателю всё же пошёл. Егор Ильич встретил его радушно, хлопнул по плечу:
— Ну, Лопу… Ефим, значит, остепеняешься? Ай да молодец.
Анка — девка золотая. Дам я тебе лесу, дам. И крышу новую выделим, а то у тебя течёт, бабы сказывали.
Ефим поблагодарил, вышел от председателя с лёгким сердцем. На улице его остановил Федот-пчеловод.
— Слышал, радость у тебя, — старик улыбался в бороду. — Ну что ж, помру спокойно — знаю, что Ефим ты теперь не один остался.
— Спасибо, дед, — Ефим кивнул.
— На свадьбу приходи. Выпьем.
— Приду, куда ж я денусь. Я вам мёду бочонок поднесу. От всей души.
*****
Анна эти дни жила как во сне.
Она почти каждый вечер приходила в избу Ефима — помогала матери Фросе, перебирала крупу, мыла окна.
Делала всё молча, но с улыбкой, которая иногда появлялась на её бледном лице и тут же пряталась, будто стеснялась.
Ефим наблюдал за ней украдкой. Как она брала веник, как подметала пол — широко, размашисто, по-хозяйски.
Как поправляла платок, когда он на неё смотрел. И ему казалось — ничего красивее этой девки нет на всём белом свете.
Как - то под вечер, он застал её одну. Мать ушла к соседке за солью, и они остались вдвоём в избе. Анна сидела за столом, чистила картошку. Ефим подошёл, сел напротив.
— Устала? — спросил.
— Нет, — ответила. — Рада.
Он помолчал, потом взял её руку, испачканную в картофельном соке, поднёс к губам.
Анна замерла, но не отняла.
— Спасибо тебе, — сказал он тихо. — Что согласилась.
— Это вам спасибо, — прошептала она. — Вы мне жизнь подарили.
— Какую жизнь? — усмехнулся Ефим. — Работу да заботы.
— А мне большего и не надо, — Анна подняла на него глаза. — Я привычная.
Лишь бы вы рядом.
Он наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти по-отечески. Она вздрогнула, но потом улыбнулась, и в этой улыбке было столько доверия, что у Ефима защипало в глазах.
«Беречь её надо, — подумал он.
— Беречь пуще глаза».
*****
В субботу, за неделю до назначенной свадьбы, Анна пришла с узелком — в нём были её пожитки: две рубахи, платок, гребень да икона Божией Матери, материнское благословение.
Ефим помог ей распаковать, повесил икону в красный угол, рядом с тёмными древними образами. Анна перекрестилась, поклонилась.
— Теперь я здесь жить буду? — спросила робко.
— Завтра приходи. А сегодня последнюю ночь в своей избе переночуй. Девичник тебе надо, — Ефим усмехнулся.
— Пусть бабы пошумят.
Анна кивнула. Уходя, оглянулась на пороге:
— Я не боюсь, Ефим Палыч. Теперь не боюсь.
Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. И в душе его было тихо и ясно, как в лесу после дождя
Ночью он не спал.
Вышел на крыльцо, сел на ступеньки. Луна стояла над лесом — почти полная, с чуть отгрызенным краем. Звёзды висели низко, крупные, дрожащие. Пахло увядающими травами и дальней водой.
«Вот и всё, — подумал он. — Прожил один тридцать два года. Завтра — другой человек.
Бобыля больше нет».
Он боялся этого завтра. Но страх был не прежний, ледяной, а тёплый — как волна, которая накатывает и отступает, оставляя после себя что-то живое.
В лесу заухал филин. Где-то за огородами залаяла собака.
И Ефиму вдруг почудилось, что из-за берёзы с раздвоённым стволом выходит Акся. Молодая, в косах, с теми самыми синими нитками в волосах. Она смотрит на него — не сердито, не с обидой, а спокойно, даже ласково.
И говорит: «Живи, Ефим. Я тебя простила».
Он зажмурился, мотнул головой. Когда открыл глаза — никого не было. Только ива шелестела на ветру.
«Померещилось, — подумал он. — Или не померещилось. Кто его разберёт».
Он перекрестился, встал и пошёл в избу. Лег на лавку, подложив под голову зипун. И заснул сразу — глубоко, без снов, как спят люди, сдавшие свою ношу.
Анна в эту ночь сидела у окна в своей пустой избе.
Надела на голову венок из последних полевых цветов, который сплела днём. Надела бусы — те самые, стеклянные. Посмотрела в осколок зеркала и тихо засмеялась — сквозь слёзы.
— Невеста, — сказала себе.
— Какая я невеста. Страшная, худая, бедная.
Но внутри, там, где жило её нутро, росло что-то большое, зелёное, весеннее — хотя на дворе стояла осень.
Она погасила лампу, легла на постель, прижала к груди костяной гребень.
Заснула с улыбкой.
*****
Наутро по деревне прошёл слух: «Ефим женится.
Через неделю. Анку берёт». Марфа встретила эту новость спокойно — она уже знала
. Но когда Нюрка пристала с расспросами, сказала:
— А что я? Я же замуж не собираюсь. Пусть живут. Может, у них получится.
Она пошла на речку, постояла на берегу, глядя на тёмную воду.
— Эх, Ефим, Ефим, — сказала тихо.
— А мог бы мой быть. Да не судьба.
И, вздохнув, зачерпнула ведро воды и пошла домой — поливать огород, потому что осень осенью, а капусту надо беречь.
******
К воскресенью небо затянуло низкими облаками, но дождя не было. Ветер гнал по земле жёлтые листья — первые вестники осени. Берёзы у околицы уже начали золотиться, и в их кронах звенела какая-то особенная, прощальная тишина.
Ефим встал ещё затемно.
Вывел Вьюгу, вычистил её до блеска, впряг в новую телегу — накануне председатель дал доски, и он сколотил заново кузов, высокий, ладный. Мать вынесла чистое полотенце, перекинула через плечо лошади — для счастья. Ефим надел новый картуз, рубаху с вышитым воротом — мать по ночам вышивала, скрываясь от него, чтобы сюрприз вышел.
Сапоги начистил до зеркального блеска.
— Хорош, — сказала мать, оглядывая его. — Жених хоть куда. Не стыдно людям показать.
Ефим молча кивнул.
В горле пересохло, руки слегка дрожали. Он не боялся людей — боялся того момента, когда Анна перешагнёт порог его дома навсегда. Ответственность, тяжёлая, как куль с зерном, ложилась на плечи.
— Поехали, что ли, — сказал он.
За Анной отправились с утра.
Ефим ехал на телеге один — так принято: жених за невестой, без свидетелей, чтобы не сглазить. Дорога до её избы заняла несколько минут, но ему показалось — вечность.
Она ждала у калитки.
В белом платье — не фата, конечно, а праздничная рубаха с длинными рукавами, расшитая красным крестиком по подолу.
На голове — венок из сухоцветов и узкая лента, синяя, в бисер. Анна стояла прямая, бледная, губы чуть дрожат.
В руках — икона Божией Матери, та самая, что принесла в узелке.
Ефим спрыгнул с телеги, подошёл.
— Ну, здравствуй, невеста, — сказал тихо.
— Здравствуй, жених, — ответила она едва слышно.
Он протянул руку. Она вложила свою — холодную, тонкую. Помог ей взобраться на телегу, усадил рядом, накрыл полушубком — утро было свежим. Икона лежала у неё на коленях, прижатая к груди.
— Поехали, — сказал Ефим тронул вожжи.
Вьюга пошла шагом, и телега заскрипела по утоптанной дороге. В окошки выглядывали бабы — кто крестился, кто шептался.
Марфа стояла у своей калитки, смотрела молча, не махала.
Когда телега поравнялась с ней, она перекрестила их вслед мелким крестом.
— Дай вам Бог, — сказала негромко.
****
В избе уже всё было готово.
Мать Фрося застелила стол новой скатертью, расставила плошки с пирогами, студнем, соленьями. Самовар шипел на столе, выпуская пар к потолку. Пришли гости — человек пятнадцать: Федот-пчеловод, дед Макар, Петруха-кузнец с женой, Нюрка, Клавка, ещё несколько баб из соседних домов.
Председатель Егор Ильич тоже пожаловал, с бутылкой самогона под мышкой.
— С законным браком, — сказал он громко, хлопнув Ефима по плечу. — Теперь ты, Ефим, семейный человек.
Заживёте!
Ефим кивнул, провёл Анну в избу, усадил на почётное место — в красный угол, под иконы.
Она села, низко опустив голову, сжимая в руках платок.
Началось застолье.
Ели молча сначала — так велел обычай: перед тем как пить, нужно было помянуть усопших. Мать Фрося поставила на стол миску с кутьёй — поминальной кашей. Все перекрестились, съели по ложке.
Ефим подумал об Аксю — коротко, без боли, как о чём-то далёком и ушедшем.
Потом пошли тосты. Председатель поднял кружку: «За молодых!» — выпили. Федот крякнул, вытер бороду: «Желаю вам деток. Десяток. Чтоб орали на всю деревню».
Анна покраснела, Ефим усмехнулся.
После обеда гости разгорячились, запели песни.
Петруха-кузнец гармонь принёс — с чужого плеча, но играл сносно. Бабы пустились в пляс, мужики хлопали.
Анна сидела всё так же тихо, только изредка поднимала глаза на Ефима. Он сидел рядом, и их колени касались под столом.
К вечеру гости разошлись. Мать Фрося убрала со стола, перекрестила молодых и ушла в свою половину — за занавеску, где стояла её кровать. В избе остались только Ефим и Анна.
Горела лампада перед иконами, бросая жёлтые блики на потолок. На столе догорала свеча. Было тихо — только мыши скреблись за печью да где-то далеко лаяла собака.
— Ну, — сказал Ефим, — вот мы и муж с женой.
— Да, — ответила Анна, не поднимая глаз.
Он встал, подошёл к ней. Взял за руку, помог подняться.
— Ты боишься? — спросил тихо.
— Боюсь, — прошептала она. — А вы?
— И я, — признался Ефим. — Но мы вместе. Вместе не так страшно.
Он обнял её — осторожно, нежно, как хрупкую вещь. Прижал к себе, чувствуя, как она дрожит. И в этом трепете было что-то родное, давно забытое.
— Пойдём, — сказал он.
Она кивнула. Он погасил свечу, оставив только лампаду. В полутьме они прошли за занавеску, где на широкой лавке была постлана постель — чистое бельё, подушки взбиты горкой.
Анна остановилась, не решаясь раздеться. Ефим понял, отвернулся к стене.
— Ты не торопись, — сказал. — Я подожду.
Он слышал, как шелестит ткань, как она снимает платье, как крестится перед иконой, висящей в углу. Потом голос — едва слышный:
— Я готова.
Он повернулся. Она стояла в одной длинной рубахе, босая, с распущенными волосами. Светлые волосы падали на плечи, на грудь, и в них запутался маленький полевой цветок — видно, из венка выпал. Лампада мерцала, и её лицо было прекрасным — необычной, тихой красотой, от которой щемило сердце.
Ефим шагнул к ней, взял за плечи.
— Анна, — сказал.
— Я буду тебя беречь. Клянусь.
Она подняла на него глаза — в них блестели слёзы, но она улыбалась.
— А я буду вам верной женой, — ответила.
— До самой смерти.
Они обнялись и стояли так долго — пока лампада не начала чадить и тени не заплясали по стенам.
"""""
За стеной, в своей половине, мать Фрося слушала тишину и плакала — тихо, в подушку, от счастья. Она ждала этого момента двадцать лет.
А в лесу, у берёзы с раздвоённым стволом, падал первый сухой лист. Кружился медленно, касаясь мха, и ложился на землю — к другим, таким же. Осень вступала в свои права.
Продолжение следует .
Глава 5