Утро пришло серое, не по-летнему хмурое. Небо затянуло низкими облаками, пахло дождём, но дождь всё не начинался — томил, давил на землю тяжёлой духотой.
Татьяна не спала всю ночь. Сидела на кровати, поджав ноги, смотрела в окно на темноту, а когда рассвело — встала, умылась, оделась. Лицо у неё было белое, глаза красные, но спина прямая — не согнулась, не сломалась.
Юрий вернулся с дежурства под утро. Зашёл тихо, чтобы не разбудить, но увидел Татьяну на кухне — чайник ставит, хлеб режет — и остановился в дверях.
— Ты чего не спишь? — спросил хрипло. — Рано ещё.
— Не спится, — ответила не оборачиваясь. — Садись завтракать.
Он сел. Помолчал. Потом спросил осторожно:
— Тань, что случилось? Ты какая-то...
— Ничего не случилось, — перебила она, поставила перед ним кружку с чаем. — Ешь давай. Работа ждёт.
И тут он заметил — на столе, на самой середине, лежит её обручальное кольцо. Тоненькое, золотое, то самое, которое он надевал ей на свадьбе пять лет назад.
— Это... — начал Юрий и замолк. Горло перехватило.
— Сними своё, — сказала Татьяна спокойно. — И положи рядом. Не нужны они нам больше.
— Таня! — он вскочил, чуть не опрокинул кружку. — Ты чего? Ты с ума сошла?
— Нет, — она подняла на него глаза — сухие, — Это я сошла с ума, когда за тебя замуж пошла. Теперь умнее стала.
— Я же сказал — дурак был! Век жалеть буду! — он говорил громко, с надрывом, почти кричал, но она не вздрагивала. — Что мне сделать, чтобы ты простила? Скажи — всё сделаю!
— А ничего не надо, — Татьяна взяла кольцо, положила на ладонь, посмотрела на него. — Простить нельзя такое. Я бы простила, если бы сам пришёл да сказал: была, мол, ошибка. А ты молчал. Пока она по деревне не разнесла. Я от чужих людей узнала, что мой муж с другой... Понимаешь? От чужих!
Юрий сел. Схватился за голову, зарылся пальцами в волосы.
— Понимаю, — выдавил глухо. — Всё понимаю. Но, Таня... ребёнок же. Как же он без отца?
— А он с отцом, когда тот по бабам шастает? — Татьяна усмехнулась горько. — Да лучше без отца, чем с таким. Уходи, Юра. Собери вещи и уходи. Куда хочешь. Но здесь тебе не место.
Она повернулась и вышла в сени, притворив за собой дверь.
Юрий остался один. Сидел, смотрел на два золотых кружочка ,её колечко и своё, которое он снял с мизинца, потому что на безымянном ему было тесно после работы, пальцы пухли. Положил рядом. Подумал: «Вот и всё. Пять лет — и всё. Из-за одной ночи. Из-за одной дуры».
Он встал, надел пиджак, вышел в сени. Татьяна стояла у крыльца, спиной к нему, смотрела в огород, где помидоры уже зацвели, а огурцы только-только поползли по тычинам.
— Я пока у Прохора переночую, — сказал он. — В правлении. А там... видно будет.
— Как знаешь, — ответила не оборачиваясь.
Он постоял, хотел сказать что-то ещё — и не нашёл слов. Пошёл со двора, не оглядываясь. А она всё стояла, держась за перила, и смотрела на свои помидоры. Только плечи её вздрагивали — то ли от ветра, то ли от слёз.
По деревне весть разнеслась в тот же день. Бабы — они быстро. Кто-то видел, как Юрий вышел из дома с котомкой, кто-то подглядел в окно, как Татьяна кольцо на стол клала. К обеду уже вся Окунёво знала: разбегаются Юрий с Татьяной. Развод, видать, будет.
Ольга узнала — и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. Не той злой, кривой усмешкой, а светлой, почти счастливой.
— Ну вот, — сказала она Светлане, когда они встретились у фермы. — А ты говорила — не твой. Видишь? Ушёл от неё. Ко мне придёт.
— Оль, он не к тебе ушёл, — осторожно заметила Светлана. — Он к Прохору ушёл, в правление. Говорят, на лавке ночевать будет.
— Временное это, — отмахнулась Ольга. — Перекантуется денёк-другой, а потом ко мне. Куда ему ещё?
Светлана вздохнула, но спорить не стала. Она уже поняла: Ольга слышит только то, что хочет слышать. А остальное — мимо ушей.
Юрий и вправду поселился в правлении. Прохор выделил ему маленькую комнатку при конторе — раньше там кладовая была, а теперь поставили железную койку, стол, стул. Не райские условия, но переночевать можно.
— Ты это, — сказал Прохор, когда привёл его туда. — Ты не думай, что я на чьей-то стороне. Я за дело. Ты мужик работящий, трактор тебе доверяю. А в семейные ваши дела не лезу. Но скажу одно: дурак ты, Юра. Большой дурак. И это я ещё мягко сказал.
— Знаю, — ответил Юрий, бросил котомку на койку и сел, свесив руки между колен. — Сам знаю.
— Ну и ладно, — Прохор поскрёб затылок. — Работай пока. А там видно будет.
Прошло три дня. Юрий ночевал в правлении, днём работал в поле, в свой дом не заходил — боялся. Не то чтобы Татьяны боялся — боялся того, что увидит там. Её пустой взгляд, её молчание, её живот, который она носила, как знамя. Не мог он на это смотреть.
Татьяна не звала. Не приходила, не стучалась. Жила одна, готовила одна, спала одна. Только по ночам, когда деревня затихала, она выходила на крыльцо, садилась на ступеньки и смотрела на звёзды. И разговаривала с животом.
— Ничего, сынок, — шептала она. — Ничего, родимый. Мы сами справимся. Вдвоём — мы сила. Без него справимся.
***
Утром Юрий завёз трактор в гараж, чтобы отремонтировать — что-то с двигателем случилось, стучало и дымило. Он возился , вытирал руки промасленной ветошью, когда услышал сзади шаги. Думал — Прохор пришёл с бумагами, даже не обернулся.
— Трудишься? — раздался голос — мягкий, вкрадчивый.
Он обернулся. Ольга стояла в дверях гаража, прислонившись плечом к косяку, в лёгком платье, босиком . Волосы распущены, губы накрашены, глаза блестят.
— Чего тебе? — буркнул Юрий и снова наклонился к двигателю.
— Поговорить, — она подошла ближе, встала рядом, почти вплотную. — Ты чего от меня прячешься? Я не кусаюсь.
— Дел много, — ответил он, не поднимая головы. — Некогда мне разговоры разговаривать.
— А я быстро, — Ольга положила руку ему на плечо. — Ты что, так и будешь в конторе ночевать? Приходи ко мне. У меня место есть. И ужин. И...
— Нет, — отрезал он, сбросил её руку. — Не пойду. И не зови.
— Почему? — в её голосе послышалась обида. — Я же тебя люблю. И ты меня... мы же были с тобой...
— Молчи, — Юрий выпрямился, повернулся к ней. Глаза у него были красные, невыспавшиеся, злые. — Не было ничего. Слышишь? Не было. И не будет. Это ты всё выдумала.
— Как это — выдумала? — Ольга отшатнулась, лицо её побелело. — Ты что, забыл? В конюшне? На сене? Ты...
— Забыл, — сказал Юрий твёрдо. — И тебе советую забыть. Жена у меня есть. И ребёнок скоро. А ты... уходи. Пока не наделала глупостей.
Ольга стояла и смотрела на него. Губы её дрожали, глаза наполнились слезами — впервые Юрий видел её плачущей.
— Значит, так? — спросила шёпотом. — Значит, поиграл и бросил? А я, по-твоему, игрушка?
— Не было ничего, — повторил он, как заклинание. — Поняла? Уходи.
Ольга постояла ещё секунду, потом развернулась и выбежала из гаража. Хлопнула дверь, и в тишине остался только запах её духов — земляника и грех, — который долго ещё не выветривался.
Юрий вытер пот со лба, уронил ветошь на пол и сел на перевёрнутое ведро.
— Что ж я делаю, — прошептал он. — Господи, что ж я делаю...
А Ольга бежала к себе домой, не разбирая дороги, натыкаясь на лопухи, на крапиву, на кочки. Вбежала в избу, упала на кровать и завыла — громко, страшно...
Светлана, услышав этот вой, прибежала.. Села рядом, обняла, прижала к себе.
— Ольга, милая, — говорила она, — успокойся. Ну его, этого Юрку. Ну не твой он. Отпусти.
— Не могу, — сквозь рыдания выдавила Ольга. — Не могу, Света. Люблю его. Пропадаю без него. А он... он от меня отрёкся. Сказал — не было ничего. Понимаешь? Ничего!
— А и не было, — тихо сказала Светлана. — Это ты сама придумала, что было,ты пьяная. Может, и правда — ничего.
— Было! — закричала Ольга, вырываясь из её рук. — Было! Я помню! Всё помню! Как он меня обнимал, как целовал...
— Ну было — и что? — Светлана не отступала. — Для него — ошибка. Для тебя — любовь всей жизни. Ты же себя погубишь, Ольга. Опомнись.
Ольга замолчала. Села на кровати, обхватила колени руками, уставилась в стену. Глаза у неё были сухие, пустые — будто слёзы разом кончились.
— Уйди, Света, — сказала глухо. — Оставь меня. Надо подумать.
Светлана хотела остаться, но посмотрела в это лицо — белое, каменное, чужое — и испугалась.
— Ты только глупостей не делай, — попросила на пороге. — Ты мне обещай.
— Обещаю, — безжизненно ответила Ольга.
Светлана ушла. А Ольга всё сидела и смотрела в стену. И в голове у неё рождался новый план — тёмный, страшный, такой, от которого у неё самой похолодело внутри.
«Не бывать этому, — думала она. — Не бывать, чтобы он с ней остался. Не бывать их ребёнку. Если я не могу быть с ним — никто не может».
Она встала, подошла к старому комоду, выдвинула ящик. Там, под тряпками, лежал отцовский охотничий нож — длинный, остро наточенный, который она хранила как память.
Ольга взяла его в руку, взвесила на ладони. Лезвие блеснуло в луче заходящего солнца.
— Ничего, — прошептала она. — Ничего. Будет по-моему. Или по-моему — или никак.
Она спрятала нож обратно, закрыла ящик и вышла на крыльцо. Сумерки сгущались, из-за туч выглянул тонкий месяц, похожий на серп.
Где-то вдалеке тарахтел трактор — Юрий всё ещё работал, не уходил из гаража. А Ольга стояла на крыльце, кутаясь в тонкую кофту, и смотрела в ту сторону, где горел одинокий огонёк в правлении.
— Скоро, — сказала она тихо в темноту. — Скоро всё кончится.
И улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Светланы мороз шёл по коже, даже когда она не видела, а только догадывалась.
***
На следующий день в деревне случилось происшествие, о котором потом долго судачили на всех перекрёстках.
Утром, ещё до рассвета, из правления позвонили Прохору — сказали, что в районном центре случилась авария на ферме, нужен срочно трактор с телегой, чтобы вывозить корма. Юрия подняли ни свет ни заря, дали наказ — дуй в район, помощь нужна.
Он собрался быстро — умылся из ведра, натянул телогрейку, взял краюху хлеба в карман. Прохор вышел его провожать, хотел что-то сказать — да только рукой махнул.
— Езжай, — сказал. — И будь осторожней. Дороги разбиты, дожди были.
— Ладно, — кивнул Юрий и полез в кабину.
Трактор затарахтел, задымил сизо, развернулся на месте и покатил по просёлку к райцентру, поднимая за собой густое облако пыли.
Ольга видела это из своего окна. Она не спала всю ночь — сидела у стола, сжимала в кармане отцовский нож и думала. Думала так, что голова раскалывалась, а в груди ныло — будто кто-то вставил туда ржавый гвоздь и поворачивал его медленно, с наслаждением.
«Уехал, — подумала она, когда трактор скрылся за поворотом. — Уехал. Значит, она одна».
Татьяна. Опять одна.
Ольга встала, подошла к зеркалу, посмотрела на себя — бледную, осунувшуюся, с чёрными кругами под глазами. Вроде бы красивая ещё, а вроде уже и не очень — красота её куда-то ушла, осталась одна злоба, один голый расчёт.
— Ну и ладно, — сказала она своему отражению. — Лишь бы дело сделать.
Она оделась по-простому — тёмная юбка, серая кофта, платок потуже завязала, чтобы волос не видно было. Нож — за пояс, под кофту. И пошла.
Шла не по улице, где люди ходят, а задами — огородами, канавами, через крапиву, через лопухи. Никто не должен был её видеть. Никто.
У Татьяниного дома она остановилась. Постояла за сиренью, прислушалась. Тихо. Только петух где-то далеко орал, да мухи жужжали. Шторы на окнах задёрнуты, дверь закрыта, но не заперта — в деревне-то кто запирается?
Ольга перевела дух. Сердце колотилось так, что она боялась — услышат на всю улицу. Она достала нож из-за пояса, посмотрела на него — лезвие блеснуло даже в пасмурном свете. Сжала рукоятку покрепче и шагнула к крыльцу.
И тут дверь распахнулась сама.
На пороге стояла Татьяна — в домашнем халате, с засученными рукавами, лицо красное, на лбу капельки пота. Увидела Ольгу — не удивилась, не испугалась. Только брови сдвинула.
— Опять ты? — спросила устало. — Чего тебе, неймётся?
Ольга замерла. Нож она быстро сунула обратно за пояс — успела, пока Татьяна не заметила...
— Поговорить хочу, — сказала Ольга, стараясь говорить спокойно, но голос дрожал. — По-человечески.
— Позавчера уже приходила, — Татьяна не посторонилась, не пригласила в дом. — Наговорились, кажется.
— Ещё нет, — Ольга шагнула ближе. — Надо закончить.
Татьяна посмотрела на неё долгим взглядом. Что-то в Ольге было не так — слишком напряжена, слишком бледна, руки трясутся.
— Что это у тебя за поясом? — спросила Татьяна спокойно, но сердце у неё ухнуло вниз. — Покажи.
Ольга побледнела ещё сильнее. Шагнула назад.
— Ничего там нет, — сказала слишком быстро.
— Покажи, кому говорят! — Татьяна шагнула вперёд, и в этом шаге было столько силы, что Ольга попятилась, споткнулась о ступеньку и чуть не упала.
И тут из дома вышла Светлана.
Она пришла к Татьяне за полчаса до этого — принесла крынку молока, села чай пить, разговорились. Татьяна жаловалась на свою жизнь, Светлана слушала, кивала, но ничего не советовала — потому что советовать тут было нечего. Всё уже сказано. Всё уже решено.
Услышала шум на крыльце, выглянула — и обомлела. Ольга стоит, бледная как смерть, а из-за пояса у неё рукоятка ножа торчит — стальная, чёрная.
— Ольга! — закричала Светлана не своим голосом. — Олька, ты что задумала?!
Ольга рванула прочь, но Светлана была проворнее — ухватила её за рукав, за другой, повалила прямо на траву. Завязалась борьба — бабы визжат, пыль столбом, нож из-за пояса вывалился и упал в крапиву.
Татьяна стояла на крыльце, держась за перила, и смотрела на этот оскал, на эту звериную схватку. В животе у неё вдруг резко, остро кольнуло.
— Ох... — выдохнула она, схватилась за живот. — Ой, батюшки...
Светлана, услышав этот стон, отпустила Ольгу, вскочила. Ольга тут же вскочила тоже, отбежала в сторону, тяжело дыша, и смотрела то на Татьяну, то на Светлану, то на нож, который так и остался лежать в крапиве.
— Таня! — Светлана подбежала к крыльцу. — Таня, что с тобой? Рожаешь, что ли?
— Не знаю, — простонала Татьяна, медленно сползая по косяку на ступеньку. — Вода... что-то не так ... Воды...
Светлана глянула — под Татьяной на досках крыльца расплывалось мокрое пятно.
— Ольга! — заорала она. — Беги к фельдшеру! Быстро! Или за машиной! Рожает она!
Ольга стояла как вкопанная. Смотрела на Татьяну — бледную, испуганную, сжимающую живот руками. Смотрела на нож в крапиве. И что-то в ней щёлкнуло, перевернулось.
Она развернулась и побежала. Не к фельдшеру — в другую сторону, к правлению, где стоял старенький колхозный «газик». Ключи от него всегда висели у Прохора в кабинете, но сейчас дверь была открыта — и ключи торчали в замке зажигания.
Ольга заскочила в машину, завела с пол-оборота, газанула и понеслась к Татьяниному дому, разбрызгивая лужи.
— Влезай! — крикнула она Светлане, когда подлетела к крыльцу. — В больницу её надо! Быстро!
Светлана не стала спорить — подхватила Татьяну под руки, помогла спуститься с крыльца, затащила на заднее сиденье. Татьяна стонала, кусала губы, но не кричала — только глаза закрыла и дышала часто-часто.
Ольга рванула с места так, что мотор взвыл. «Газик» запрыгал по ухабам, подпрыгнул на кочках, разбитых дорогой не жалея. Светлана на заднем сиденье придерживала Татьяну, приговаривала:
— Ничего, Танюха, ничего, доедем, родишь, всё хорошо будет...
Ольга вела молча. Губы сжаты, глаза прищурены, на щеках — два красных пятна. Что у неё в голове творилось — одна она знала. Но руки на баранке не дрожали. Везла — везла, как могла, быстро, не щадя машины...
В районную больницу влетели через полчаса. Ольга затормозила у самых дверей, выскочила, забежала внутрь.
— Помогите! — закричала она в пустом коридоре. — Рожает! Срочно!
Выбежали сёстры, выкатили каталку, вытащили Татьяну из машины. Она уже почти не стонала — только глаза широко открыты и всё.
— Как звать? — спросила сестра.
— Татьяна, — ответила Светлана, вытирая пот с лица. — Татьяна Юрьева. Мы из Окунёво.
— А вы кто? — сестра посмотрела на Ольгу.
Та молчала. Стояла у стены, прислонившись плечом к холодному кафелю, и смотрела на дверь, за которую увезли Татьяну.
— Я... — начала она и замолчала. — Я никто. Просто... довезла.
Светлана глянула на неё — и впервые за всё время не сказала ни слова. Только взяла за руку, сжала крепко, по-бабьи, по-подружьи.
— Молодец, Ольга, — сказала тихо. — Молодец, что привезла.
Ольга отдёрнула руку, отвернулась к окну. Но не ушла.
Они стояли в коридоре больницы — две деревенские бабы в грязной одежде, с красными от ветра лицами, и ждали. Ждали, что скажет врач, ждали, что будет с Татьяной, ждали, родится ли ребёнок или...
Время тянулось медленно, как смола. Светлана сидела на стуле, молилась про себя, крестилась. Ольга ходила из угла в угол, не находя места.
— Слышь, Свет, — сказала она вдруг, остановившись. — А ты думаешь... простит она меня? Хоть когда-нибудь?
Светлана подняла на неё глаза.
— Не знаю, Ольга, — ответила честно. — Я не Бог. Это у Него спроси.
Ольга помолчала, потом села рядом, уронила голову на руки и затихла. Светлана не знала — плачет она или нет. Только плечи вздрагивали иногда, да слышно было, как она тяжело, с надрывом дышит.
Через час открылась дверь, вышла сестра, улыбнулась.
— Мальчик, — сказала. — Три двести. Крепкий. И мама жива. Всё хорошо будет.
Светлана перекрестилась широким крестом, заплакала. Ольга подняла голову — лицо у неё было мокрое, опухшее от слёз, но в глазах стояло что-то новое, незнакомое. Может, облегчение. Может, стыд. А может, и то и другое вместе.
— Я пойду, — сказала она, вставая. — Домой. Нечего мне здесь.
— Подожди, — остановила её Светлана. — Может, Юрке позвонить? Он же в районе, где-то на тракторе. Сказать, что родила?
Ольга покачала головой.
— Сама скажешь. Я не буду. Не имею права.
Она вышла на улицу, села в «газик», завела двигатель. Но не поехала. Сидела, смотрела на больничные окна — белые, чистые, за которыми сейчас лежала Татьяна, держала в руках маленького, тёплого, живого человека.
— Сын, — прошептала Ольга. — У них сын. А у меня... никого.
Она уткнулась лбом в баранку и заплакала — навзрыд, как ребёнок, которому больно и одиноко. Плакала долго, пока слёзы не кончились. Потом подняла голову, вытерла лицо рукавом, включила скорость и поехала в Окунёво — одна, по пустой дороге, под серым небом, которое наконец-то разразилось долгожданным дождём.
****
Дождь лил всю ночь. А к утру небо очистилось, выглянуло солнце — яркое, по-летнему щедрое, будто ничего и не случилось. Будто не было ни той страшной недели, ни скандалов, ни ножа в крапиве, ни родов на пороге собственного дома.
В больнице Татьяна лежала в палате на третьем этаже, у окна. Рядом, в стеклянной кроватке, посапывал маленький — красный, сморщенный, с кулачками, сжатыми так крепко, будто он уже готов был драться за своё место в этом мире.
— Сынок, — шептала Татьяна, протягивая руку к кроватке, но не дотрагиваясь — боялась разбудить. — Сынок мой... Как же я тебя ждала...
Ребёнок открыл глаза — тёмные, пока ещё не поймёшь какие, но Татьяне показалось — Юркины. Те самые, в которых она утонула пять лет назад. И сердце её сжалось — то ли от радости, то ли от боли. А скорее — от того и другого вместе.
Она лежала и смотрела на сына, а сама думала о муже. Где он сейчас? Знает ли, что родился его мальчик? Приедет ли? И нужно ли ей, чтобы он приезжал?
В дверь постучали. Татьяна вздрогнула, поправила платок, села повыше на подушке.
— Войдите, — сказала тихо.
Дверь открылась, и на пороге появилась... Ольга.
Татьяна замерла. Рука сама потянулась к животу — защитный жест, хотя ребёнок уже был не там, а рядом, в кроватке.
— Не бойся, — быстро сказала Ольга, поднимая руки. — Я не трону. Я... пришла... — она запнулась, сглотнула. — Увидеть. И сказать кое-что.
— Что сказать? — голос Татьяны был холодным, но не злым. Усталым.
— Сначала увидеть, — Ольга сделала шаг вперёд, заглянула в кроватку. И замерла. Глаза её расширились, губы дрогнули. — Господи... какой маленький... И похожий... на него.
— На Юру, — кивнула Татьяна. — Да. Похож.
Ольга смотрела на ребёнка долго, не отрываясь. Руки её, сжимавшие край кофты, медленно разжались. И вдруг она всхлипнула — коротко, не сдержавшись, прижала кулак ко рту.
— Тань, — сказала она, и голос её сел, стал чужим, незнакомым. — Тань, прости меня. Дуру. Прости, ради Христа.
Татьяна молчала. Смотрела на эту красивую, несчастную, теперь уже не страшную, а жалкую бабу, которая стояла перед ней и плакала.
— Зачем ты пришла? — спросила наконец.
— Повинную принести, — Ольга вытерла слёзы рукавом. — Я ведь... я ведь убить тебя хотела. Вчера. С ножом пришла. Думала — не будет тебя — и он мой будет. Дурная. Бешеная.
Татьяна побледнела, но промолчала.
— А как ты на крыльце закричала, как рожать начала, — продолжала Ольга, не глядя ей в глаза, — у меня будто пелена с глаз упала. Поняла я — что ж я делаю? Я ж не людоедка. Я ж человек. Баба. Сама когда-нибудь родить захочу. А тут...Господи, прости меня, окаянную.
Она упала на колени — прямо на больничный пол и завыла в голос:
— Прости, Тань! Прости, если сможешь! Я уеду! Я в городе буду жить, у тётки! Не увидите вы меня больше! Только прости!
Татьяна смотрела на неё сверху — с кровати. В глазах у неё стояли слёзы, но она не плакала. Только тяжело, глубоко вздохнула.
— Встань, — сказала твёрдо. — Люди ходят.
Ольга поднялась, шатаясь, привалилась к стене.
— Не могу я тебя простить, — сказала Татьяна, глядя прямо ей в глаза. — Не сейчас. Может, потом. Когда боль утихнет. Когда пойму, за что мне это. Но сейчас — не могу.
— Я знаю, — всхлипнула Ольга. — Я не прошу сразу. Я просто... сказать хотела. Что поняла. Что каюсь.
Она повернулась, чтобы уйти, но Татьяна остановила её:
— Погоди. Скажи... ты правда уедешь?
— Правда, — Ольга кивнула, не оборачиваясь. — Сегодня же. Вещи соберу — и на поезд. Тётка в Саратове живёт, возьмёт, пока не устроюсь. Не нужна я здесь. Никому.
— Юра... — начала Татьяна и замолчала.
— А что Юра? — Ольга усмехнулась горько. — Твой он, Тань. Всегда твой был. А я так... приблудилась. Грех один. Пусть Бог меня судит.
Она вышла — тихо, не хлопнув дверью. Только шаги затихли в коридоре.
Татьяна откинулась на подушку, закрыла глаза. Ребёнок в кроватке завозился, закряхтел, заплакал тоненько, требовательно. Она протянула руку, взяла его на руки, прижала к груди.
— Тише, сынок, тише, — зашептала она, качая. — Всё хорошо. Мама здесь. Мама никуда не уйдёт.
И заплакала — сама не поняла от чего. От обиды, от облегчения, от этой странной, непрошеной жалости к Ольге, которая только что стояла перед ней на коленях. От того, что муж так и не приехал. И от того, что в груди, где полыхал огонь, теперь было пусто и холодно, как в нетопленой печи.
А Юрий в это время был в поле. Он узнал о рождении сына от Светланы, которая добежала до правления и нацарапала записку: «Таня родила. Мальчик. Всё хорошо. Приезжай».
Ему отвез шофер молоковоза, который ехал в район...
Он прочитал — и выронил листок из рук. Стоял посреди поля, смотрел на дорогу, ведущую в город, и не знал, что делать. Трактор тарахтел на холостых, в кабине было душно, пахло соляркой и железом.
«Поехать? — думал он. — А зачем? Она не простила. Не простит. Что я там увижу? Её молчание, её пустые глаза. И ребёнка, которого я бросил ещё до того, как он родился».
Он сел в кабину, выключил двигатель. И заплакал — впервые за много лет, сжимая баранку грязными руками, уткнувшись лицом в рукав телогрейки. Плакал так, что плечи ходили ходуном, а из горла рвались хриплые, звериные звуки.
Никто его не видел. Только высокое небо да поле, полное васильков и ромашек. Да ветер, который шевелил колосья и уносил куда-то вдаль горький, мужской, безнадёжный плач.
Вечером того же дня Ольга уехала. Собрала узелок, взяла сто рублей, которые удалось скопить, и пошла на остановку — за три километра от деревни, где останавливался рейсовый автобус до города.
Светлана пошла её провожать. Шли молча, по пыльной дороге, в сгущающихся сумерках. Комары вились над головой, где-то в поле пел коростель.
— Не поминай лихом, — сказала Ольга у автобуса, когда он подкатил, кашляя дизельным дымом.
— Бог простит, — ответила Светлана. И добавила тихо: — И я прощаю. Живи, Ольга. Найди своё счастье.
Ольга шагнула в автобус, села у окна. Стекло запотело, она вытерла его рукой и смотрела на Светлану, на деревню, на поля, на всё, что оставляла позади. Автобус дёрнулся, покатил по просёлку, поднимая пыль. Ольга махнула рукой — и Светлана махнула в ответ.
А потом автобус скрылся за поворотом, и Светлана осталась одна на дороге. Постояла, перекрестилась на купол невидимой церкви, вздохнула и пошла обратно в деревню — одна, в темноту, которая уже накрывала землю мягким, тёплым одеялом.
Ночью в больнице Татьяна кормила сына. Мальчик ел жадно, торопливо, причмокивал, а она гладила его по головке, по крошечному затылочку, и думала о том, как будет жить дальше.
Ребёнок наелся, отпустил грудь, зевнул и закрыл глаза. Татьяна положила его в кроватку, укрыла байковым одеялом, которое сшила своими руками ещё месяц назад. И вдруг поняла: она справится. Справится без Юрия, без его помощи, без его любви — если этой любви больше нет.
А если есть? — шепнул внутренний голос.
Но она отогнала этот шёпот, накрылась одеялом с головой и пролежала так до самого утра, не сомкнув глаз.
Утром, когда врачи обходили палаты, в дверь снова постучали. Татьяна вздохнула — думала, опять Ольга, или Светлана с гостинцами, или кто-нибудь из соседок. Крикнула: «Войдите!» — и прикрыла глаза, делая вид, что спит.
Дверь открылась. Кто-то вошёл, остановился у порога. Долго молчал. Потом шагнул к кроватке, наклонился.
— Сын, — сказал тихий, хриплый, до боли знакомый голос. — Сын у меня. Мальчик.
Татьяна открыла глаза.
Юрий стоял у кроватки, смотрел на ребёнка, и лицо у него было такое, каким она никогда не видела — растерянное, мокрое от слёз, счастливое и несчастное одновременно.
— Ты... как узнал? — спросила она.
— Светлана сказала. Вчера. Но я не мог... не решился... — он повернулся к ней, и в глазах его была такая мука, что Татьяне стало больно. — Тань, можно я... можно я тут посижу? Рядом с вами. Я ничего не прошу. Только — рядом. Хоть полчаса.
Татьяна молчала долго. Смотрела на мужа — на его небритые щёки, на осунувшееся лицо, на руки, которые дрожали, пока он касался кроватки.
— Садись, — сказала наконец, кивнув на стул у окна. — Но молчи. Я спать хочу.
Юрий сел. И замолчал. Сидел, смотрел то на жену, то на сына, и боялся шелохнуться, боялся, что это сон, что сейчас всё исчезнет — и больничная палата, и этот запах лекарств, и маленькое тельце в байковом одеяле.
А Татьяна лежала с закрытыми глазами, но не спала. Она слушала его дыхание — ровное, тяжёлое, родное — и понимала: простить она его не может до сих пор. Но выгнать — тоже не может.
И это «не может» было сильнее обиды, сильнее гордости, сильнее всего на свете.
— Юр, — сказала она, не открывая глаз. — Ты очень виноват. Очень.
— Знаю, — ответил он шёпотом.
— Я не знаю, смогу ли простить. Может, никогда не смогу.
— Знаю.
— Но ты — его отец. И он должен тебя знать. Приходи. Когда захочешь. Я не буду гнать.
Юрий закрыл лицо руками, задрожал весь, как осиновый лист.
— Спасибо, — выдавил он сквозь слёзы. — Спасибо, Таня.
— Не меня благодари, — она открыла глаза, посмотрела на него строго. — Его благодари. Он тебя спас. Если бы не он — не знаю, чем бы кончилось.
Она кивнула на кроватку, где спал маленький — красный, сморщенный, беззащитный.
Юрий посмотрел на сына — и вдруг улыбнулся сквозь слёзы. В первый раз за много дней.
— Привет, — сказал он тихо. — Я — твой папа. Дурак, конечно, но твой.
И положил свою большую, чёрную от масла и земли руку на крошечную, розовую ручку ребёнка.
Мальчик во сне сжал его палец — крепко, по-хозяйски, будто говорил: «Никуда ты не денешься, папа. Я тебя не отпущу».
Татьяна видела это и чувствовала, как в груди, на том самом месте, где было пусто и холодно, начинает теплеть. Маленький, слабый огонёк — не прощение, нет, до прощения было ещё далеко. Но надежда. Маленькая, хрупкая, но живая.
Она закрыла глаза и впервые за долгую неделю уснула — без страха, без боли, без того тёмного, что давило на сердце.
Юрий сидел рядом.Только смотрел на жену и сына. И думал: «Всё. Хватит. Больше никогда. Никогда». И молился — про себя, без слов, как умел.
А за окном вставало солнце. Красное, большое, обещающее новый день.
Конец ..