– Мам, знакомься, это Кристина, – Максим пропустил девушку вперёд и сиял так, что Галине стало тепло и тревожно одновременно.
Кристина вошла, сняла сапожки, обвела прихожую быстрым цепким взглядом и улыбнулась:
– Какая у вас квартира, Галина Петровна! Потолки – три метра, наверное? И паркет настоящий, сейчас такого не делают.
Про пирог, который пах на всю лестничную клетку, гостья вспомнила позже. Сначала были потолки, паркет и вопрос, заданный лёгким светским тоном:
– Вы что же, одна в трёх комнатах живёте?
Галина ответила, что одна, и пригласила к столу. Весь вечер она улыбалась, подкладывала салат и расспрашивала гостью про работу, а внутри уже сложилась одна короткая мысль, ясная, как строка в ведомости: так смотрят не на дом – на товар.
Двадцать восемь лет она проработала экономистом и привыкла не верить словам, а сверять цифры. Муж умер шесть лет назад, Максим жил отдельно, снимал однушку за тридцать пять тысяч, и она давно научилась справляться сама. От её матери осталась однокомнатная квартира на Гагарина, тридцать восемь метров, пустая уже третий год. Галина всё собиралась заняться ею, да руки не доходили.
В тот вечер она ничего сыну не сказала. Максим светился, Кристина смеялась его шуткам, и любое слово против прозвучало бы как объявление войны. Галина слишком хорошо знала своего упрямого сына: скажи ему «присмотрись», и он женится назло, через месяц.
Она решила молчать и смотреть.
Кристина взялась за неё всерьёз. Приезжала с приторными тортами, с жирными кремовыми розами, один раз даже с надписью кремом: «Галиночке Петровне». Звонила по пустякам, называла её «Галиночка Петровна» так сладко, что у Галины сводило скулы. Хвалила её борщ, её герань, её новую стрижку. Внимательно, словно по списку. И между этими комплиментами, легко и будто между делом, спрашивала:
– А бабушкина квартирка так и стоит пустая? Жалко же. Квартиры стоять не любят, им жильцы нужны.
Галина отвечала уклончиво: мол, руки не доходят. Кристина понимающе кивала и переводила разговор, но через неделю возвращалась к тому же, с другого захода, под другим соусом. Такая забота имела точный адрес: улица Гагарина.
Прошло около месяца. Сидели у Галины на кухне втроём, пили чай, и Максим пожаловался, что хозяин опять поднял плату за съёмную квартиру. Кристина всплеснула руками:
– Тридцать семь тысяч! Это же деньги на ветер. За год – почти полмиллиона чужому дяде. А у некоторых своё жильё пустует... Тридцать восемь метров – для молодой семьи самое то, между прочим.
Галина медленно поставила чашку. Метраж однушки она Кристине не называла. Никогда. И Максим, она была уверена, таких подробностей не помнил: он и показания счётчиков списывал с третьего напоминания.
– Кто ж тебе метраж сказал? – спросила она ровно.
– Максим, наверное, – Кристина пожала плечами и потянулась за конфетой. – Или вы сами. Какая разница.
Разница была. Но Галина снова промолчала, только запомнила, аккуратно, как запоминала когда-то расхождение в отчёте на одну копейку. Копейка – мелочь, а за ней всегда тянется недостача.
Недели через две Кристина приехала одна, без Максима, с баночкой мёда с ярмарки. На кухне запахло гречишной сладостью, гостья разлила чай по чашкам как хозяйка и завела разговор о здоровье: о давлении, о городском воздухе, о том, как тяжело пожилому человеку в пыльном центре.
– Вам бы, Галиночка Петровна, на дачу перебраться, на воздух. Огородик, цветочки, тишина. А квартиры что – квартиры пусть работают на семью.
Галина слушала и мысленно вела учёт. Сначала однушка, теперь, выходит, и трёшка. Аппетит у девочки рос быстрее, чем её отношения с Максимом. Вслух она только похвалила мёд и подлила гостье чаю, а про дачу словно не услышала.
Ещё через месяц Максим объявил о помолвке. Кристина показывала колечко, прижималась к его плечу и строила планы: свадьба осенью, ничего пышного, по-семейному. А потом, глядя Галине прямо в глаза, добавила:
– Только знаете, Галина Петровна, нам бы определённость. Мы же семью создаём, нам уверенность в завтрашнем дне нужна. Может, квартирку на Гагарина на Максима оформить? Дарственную сделать – и нам спокойно, и вам приятно. Молодым ведь надо помогать, правда?
– Мам, ну а что, – подхватил Максим, – квартира всё равно стоит.
Галина смотрела на сына, который повторял чужие слова с чужой интонацией, и у неё ныло под ложечкой. Она сказала, что подумает, и Кристина просияла, поцеловала её в щёку – губы были холодные.
В четверг Галина отпросилась с работы пораньше: были дела в городе. Вернулась к вечеру, накапала корвалола и долго сидела на кухне, не зажигая света.
А в субботу позвонила Людмила, старая приятельница, риелтор из агентства на Прудах: звала на чай, как звала уже месяца два. Галина собралась и поехала, благо суббота выдалась свободной. Людмила усадила её, разлила чай и застучала ложечкой по чашке: была у неё такая привычка, ещё с молодости.
– Ну, рассказывай. Максим-то, говорят, женится?
Галина рассказала всё: про знакомство, про торты, про помолвку. Показала фотографию: Максим, Кристина, колечко. Людмила взяла телефон, и ложечка замерла.
– Подожди-ка... – она увеличила снимок и нахмурилась. – Галя. Эта девочка у нас в агентстве была. В марте ещё. Я её сама консультировала – память у меня на лица профессиональная, сама знаешь. Спрашивала про однушку на Гагарина, в вашем доме. Мы по адресу в базе посмотрели – тридцать восемь метров, миллионов на шесть с половиной тянет. Интересовалась, сколько стоит и как быстро такую можно продать. Я ещё удивилась: молоденькая, а вопросы ставит как опытный продавец.
– В марте, – повторила Галина.
– В марте, – кивнула Людмила. – А что?
В марте Галина про Кристину ещё только слышала: Максим лишь собирался их знакомить. До помолвки оставалось три месяца, а до первого торта с надписью «Галиночке Петровне» и вовсе месяц с небольшим.
– Да так, – сказала Галина. – Потом расскажу.
Она допила чай, поблагодарила и поехала домой. В автобусе она смотрела в окно и думала, что всё сошлось, до копейки. Схема читалась как простая проводка: дарственная на Максима, свадьба, потом однушку продать. Деньги не квартира, они быстро становятся общими и следов не оставляют. И что говорить сыну по-прежнему нельзя: он не поверит ни ей, ни Людмиле, а поверит холодным губам и колечку. Обвинит мать в том, что та копает под его счастье, и уйдёт, хлопнув дверью, прямиком в загс.
Сказать должна была сама Кристина, оставалось только дать ей повод.
В следующее воскресенье Галина позвала их на ужин. Напекла пирогов, накрыла, как на праздник, дождалась, пока все поедят, и спокойно сказала:
– Я насчёт квартиры решила. Дарить не буду. Сдам её – как раз ремонт на даче нужен, да и на старость откладывать пора. А вы молодые, заработаете.
Секунду стояла тишина. Потом Кристину как подменили.
– То есть как, сдадите?! – она вскочила, стул проехал по паркету. – Мы на эту квартиру рассчитывали! Я полгода... – она осеклась, но остановиться уже не могла: – Вам одной три комнаты, дача, ещё и однушка, а молодая семья пусть по съёмным углам мыкается?! Да вы в своём уме вообще?!
Она кричала так, что зазвенела посуда в серванте. С Кристины слетело всё разом – и «Галиночка Петровна», и сладкий голос, и забота о давлении. Напротив Галины стояла чужая злая женщина, которая считала её квартиру своей.
Галина не ответила. Она собрала со стола тарелки, унесла на кухню и открыла воду. Руки делали привычное, вода шумела, из комнаты долетал чужой крик. Потом она закрыла кран и вернулась к столу.
Максим сидел белый. Он смотрел на Кристину так, будто видел её впервые.
– Подожди, – сказал он тихо. – Что значит полгода? Что ты полгода?
– Ничего! Я не то хотела сказать...
– Кристина в марте приходила в агентство на Прудах, – сказала Галина ровно. – Узнавала, сколько стоит бабушкина квартира и как быстро её можно продать. Людмила её узнала по фотографии. В марте, Максим. Мы с ней тогда ещё знакомы не были.
– Врёт твоя Людмила! – взвилась Кристина. И по тому, как мгновенно она это выкрикнула, не спросив даже, кто такая Людмила, стало ясно всё окончательно.
Максим поднялся. Он не кричал, говорил тихо, и от этого было только хуже:
– Уходи.
Кристина ещё пыталась: слёзы, «я же для нас старалась», «твоя мать всё подстроила». Максим молча подал ей сумочку, вышел с ней на лестничную клетку и вернулся один. Сел на табуретку у двери, как в детстве, когда разбивал коленки, и долго молчал.
Галина поставила перед ним чай и не сказала ни слова.
***
Прошло четыре месяца. Кристина пару недель писала Максиму, но он не отвечал, а потом заблокировал. Общая знакомая рассказала, что та уже встречается с мужчиной постарше, у которого свой автосервис: девушка времени не теряла. Однушку на Гагарина Галина сдала молодой паре с ребёнком, людям тихим и аккуратным. Деньги стала откладывать: половину на ремонт дачи, половину сыну на первый взнос за квартиру, о чём ему пока не говорила. А завещание, оформленное ещё тогда, в тот самый четверг, спокойно лежало у нотариуса: всё сыну, но в свой срок.
Максим стал приезжать чаще: чинил кран, перевешивал полки, оставался на ужин. О Кристине не вспоминал, только однажды, не поднимая глаз от чашки, вдруг спросил:
– Мам. Ты ведь тогда, в первый вечер, всё поняла. Я же видел, как ты на неё смотрела. Почему молчала?
Галина вытерла руки полотенцем и села напротив.
– Потому что ты бы мне не поверил, – сказала она просто. – Ты бы выбрал её, а меня вычеркнул и остался бы с ней один на один. Есть вещи, сынок, которые человек должен увидеть своими глазами, иначе он не увидит их никогда. Я могла потерять квартиру, а могла сына. Квартиру было не жалко.
Максим накрыл её руку своей. Ладонь у него была тяжёлая, отцовская.
– А если бы я не увидел?
– Увидел бы, – Галина усмехнулась. – Такие, как она, долго притворяться не умеют: жадность вежливой не бывает. Я за двадцать восемь лет работы экономистом одно усвоила накрепко: недостача всегда вылезает наружу. Вопрос только в том, кто окажется рядом с тобой, когда она вылезет.
Она поднялась и поставила чайник. Разговор был закончен и закрыт.