– Мы люди порядочные, – сказал Валерий и пожал мне руку. Крепко, как будто мы сделку заключаем на всю жизнь. Улыбнулся так, что глаза сощурились. И я тут же поверила, потому что хотела поверить.
Пять лет назад это было. Я искала арендаторов в мамину квартиру. Двушка на Первомайской, третий этаж, ремонт не новый, но всё чистое, всё работает. Мама умерла в девятнадцатом, квартира стояла пустая второй год. Продавать я не могла, рука не поднималась. А содержать просто так тяжело. Налог, коммуналка, каждые три месяца то кран потечёт, то замок заклинит. Катя, дочь моя, сказала: сдавай, чего она пустая стоит.
Я дала объявление. Первые две недели тишина. А потом пришли Козловы. Валерий, широкоплечий, с густыми бровями, в чистой рубашке. Светлана, тихая, светлый платок на плечах, в руках пакет с детскими рисунками. Двое детей: мальчик Кирилл, семь лет, девочка Полина, четыре.
– Нам очень нужно, – сказала Светлана. Голос мягкий, просительный. – Мы аккуратные. Будем беречь как своё.
– А животных нет? – спросила я.
– Нет-нет, что вы. Никаких животных.
Я составила договор на шести страницах, с описью всего имущества: мебель, техника, сантехника, состояние стен и пола. И сфотографировала каждую комнату, двадцать три снимка. Катя посмеялась: «Мам, ты как следователь».
А я просто привыкла всё записывать. Мамина привычка. Мама говорила: что не записано, того не было.
Первые полгода всё шло идеально. Тридцать тысяч в месяц, переводом, до пятого числа. Я приезжала раз в квартал проверить. Чисто. Аккуратно. Валерий даже полку в ванной прикрутил и спросил, можно ли покрасить батарею.
– А то облупилась немного, – сказал он. – Я краску сам куплю.
– Не надо, я куплю, – ответила я. И купила. И он покрасил.
Я выдохнула. Ну надо же, повезло с жильцами.
А на седьмой месяц перевод пришёл с опозданием. Двенадцать дней. Я написала Валерию, и он ответил через сутки: «Задержали зарплату на работе. Простите, Марина. Больше не повторится».
Бывает. Я подождала. Заплатил.
Но через три месяца снова. На этот раз пятнадцать дней. Потом ещё через два, восемнадцать. И всегда одно объяснение: «задержали зарплату», «жена болела, все деньги на лекарства», «после праздников переведу, точно».
Я считала. За первый год три задержки. За второй пять. За третий шесть раз из двенадцати. Я писала, звонила, напоминала. Двенадцать сообщений только за третий год. Восемь звонков. И всегда Валерий говорил одно и то же:
– Марина, ну мы же порядочные люди. Ну вы же видите, всегда платили. И сейчас заплатим.
– Валерий, мы же договаривались до пятого числа, – отвечала я.
– Ну да, ну да. На следующий месяц точно вовремя.
Я терпела. Убеждала себя, что главное, платят. Пусть с опозданием, но платят. Не алкоголики, не скандалисты. Дети рисуют, Светлана улыбается, Валерий руку жмёт и обещает.
А потом позвонила Нина Сергеевна, соседка с четвёртого этажа, мамина приятельница ещё.
– Марина, ты в курсе, что твои жильцы собаку завели?
Я не знала. В договоре же чёрным по белому: животные только по согласованию с собственником. Никто меня не спрашивал. И никто даже не намекнул.
***
Я приехала через два дня, без предупреждения. Позвонила в дверь. Открыл Валерий, в трениках, босиком, волосы мокрые после душа. И тут же из-за его спины вылетел пёс, крупный, рыжий, с широкой грудью и тяжёлыми лапами. Прыгнул на меня, лизнул руку.
– Тихо, Барон! – Валерий оттащил собаку за ошейник. – Марина, проходите. Это временно. Друг попросил подержать на пару недель, пока в отпуске.
– На пару недель? – переспросила я.
– Ну да, совсем ненадолго.
Я зашла в коридор и сразу увидела дверь в спальню. Нижняя часть вся в глубоких бороздах, шесть или семь длинных царапин до самой древесины. Эта дверь была из массива сосны, мамина, она заказывала её двадцать лет назад. А обои в коридоре ободраны полосами на полметра от пола, и плинтус отошёл от стены в двух местах.
– Валерий, – сказала я тихо. – Мы же договаривались.
– Ну Марина, – он улыбнулся и развёл руками. – Ну это же дверь. Я сам поменяю. Куплю новую, поставлю. Дело трёх часов.
– Когда?
– На следующей неделе. Или через одну. Сейчас на работе завал.
Я прошла дальше и заглянула на кухню. Пол у миски собаки в подтёках, обои за холодильником потемнели. В углу царапины на линолеуме, длинные, веерообразные.
– Уберите собаку, – сказала я. – И за дверь двенадцать тысяч минимум. Из массива. Такую уже не купишь просто в магазине.
– Хорошо-хорошо, – он кивал. – Разберёмся.
Светлана вышла из кухни, и Кирилл выглядывал из-за неё, прижимался к ноге.
– Марина, – сказала Светлана тихо. – Барона дети очень любят, они к нему привязались. Мы правда думали, что вы не будете против.
Я посмотрела на неё, потом на дверь в бороздах.
– Я не против собак. Но мне не сказали. И квартира портится, вот что меня беспокоит.
– Мы всё починим, – Светлана кивнула быстро. – Правда-правда. Валерий же обещал.
Я уехала и написала Валерию в тот же вечер: «Напоминаю: собаку убрать, дверь починить или компенсировать. Жду ответа до пятницы». Прочитано. Без ответа.
Через неделю второе сообщение. Прочитано. Тишина. Через две недели третье. То же самое. Я отправила четвёртое через месяц: «Валерий, вы игнорируете мои сообщения уже четыре недели. Если не решим вопрос, буду вынуждена принять меры».
Ответ пришёл через два дня: «Марина, всё решим, не нервничайте. Барона скоро заберут. Дверь закажу на днях».
Я приехала ещё через месяц. Барон встретил меня в прихожей, виляя хвостом. Дверь в тех же бороздах, и новых царапин прибавилось, уже и на косяке.
Пять сообщений. Два приезда. Три месяца ожидания. Ноль результата.
Я стояла в коридоре и чувствовала, как челюсть сжимается сама. Скулы заныли. Но я промолчала, потому что в тот месяц они заплатили вовремя, и мне показалось, что налаживается.
Катя сказала по телефону:
– Мам, выгоняй их. Сколько можно.
– Подожду ещё, – ответила я.
И сама не понимала, чего жду. Подруга Лена сказала: «Маринка, ты слишком добрая. Тебе на голову сядут». Но я отмахнулась.
***
Четвёртый год пошёл тихо. Козловы платили, с задержками в неделю-полторы, но платили. Я привыкла ко всему: напоминать первого числа, ждать до десятого, слышать гудки без ответа. Привыкла к тому, что обещания Валерия – это просто слова. Дверь так и стояла в царапинах. Обои в коридоре так и висели лоскутами. А Барон никуда не делся.
Я говорила себе: квартира не новая, ремонт давний. Может, я придираюсь.
А потом наступил октябрь двадцать пятого.
Первое число, перевода нет. Пятое, нет. Десятое. Я написала Валерию, и сообщение доставлено, но не прочитано. Позвонила, сброс после второго гудка. Написала Светлане, прочитано, без ответа.
Пятнадцатое октября. Двадцатое. Тридцать первое. Ноль.
Ноябрь. Я звонила каждую неделю, четыре звонка за месяц, и ни одного ответа. Написала официальное требование, сфотографировала его и отправила в чат. Доставлено. Прочитано. Тишина.
В декабре я уже думала, может, случилось серьёзное, может, заболели оба. Попросила Нину Сергеевну посмотреть, как у них там дела.
Она перезвонила через час:
– Живут. Свет горит по вечерам. Дети вчера во дворе гуляли. Собака лаяла с балкона.
Живут, свет горит, собака лает. Просто не платят.
Январь. Четвёртый месяц подряд без перевода. Сто двадцать тысяч рублей мне задолжали.
А в феврале позвонила Нина Сергеевна, голос встревоженный:
– Марина, твои съехали. Сегодня утром грузовик подъезжал, таскали вещи с шести часов. Валерий коробки нёс, Светлана детей в машину сажала. И собаку с собой забрали.
– Как съехали? – я даже не сразу поняла. – Мне же никто не сказал.
– А они никому не говорили. Я в окно увидела, шум с шести утра.
Я позвонила Кате.
– Козловы съехали. Без предупреждения.
– Езжай туда. Прямо сейчас.
И я поехала. Руки на руле мокрые, пальцы соскальзывали с кожи. В голове только одно: пусть мне показалось, пусть это не то, что я думаю.
Ключ повернулся. Дверь открылась. И запах ударил первым, тяжёлый, кислый, въевшийся. Я прикрыла нос ладонью и шагнула внутрь.
Коридор. Обоев нет, содраны до бетона, обе стены, полностью. На стене три дыры от дюбелей, следы скотча и тёмное жирное пятно размером с тарелку. А линолеум порван у входа и вздулся у ванной, люстра снята, и из потолка торчат голые провода.
Я зашла на кухню и остановилась. Плитка фартука в жёлтом слое жира, таком плотном, что я провела ногтем и осталась борозда. Кран перекошен, из-под основания сочится на пол. Линолеум пошёл пузырями на три квадратных метра, между швами чернота. Дверца шкафчика над мойкой оторвана, петли вырваны.
Ванная. Ручка смесителя отломана, из стены торчит штырь, а душевой шланг лежит на полу. И мамино зеркало, с деревянной рамкой, которую она покупала на рынке в Суздале, треснуло по диагонали. Затирка между плиток почернела.
Большая комната. Мамин дубовый паркет вздулся в четырёх местах, доски торчали вверх. Подоконник прожжён двумя сигаретами. А под батареей, которую Валерий когда-то красил, на полу застыла лужица коричневых потёков.
А в маленькой комнате стены исписаны фломастерами, красный, синий, зелёный. Розетка вырвана из стены, провода наружу, а встроенный шкаф стоял без полок, с выломанными направляющими.
Я спустилась и открыла почтовый ящик. Раньше не заглядывала, коммуналку Козловы платили сами. Но внутри стопка квитанций. Перебирала прямо в подъезде, под лампочкой. Свет, вода, отопление. Итого задолженность восемьдесят семь тысяч рублей.
Поднялась и прошла по комнатам ещё раз. Снимала на телефон, тридцать один кадр. Руки тряслись, половина вышла размытой, и я переснимала.
А потом села на пол в коридоре. На порванный линолеум. Спиной к холодной стене. И сидела так минут двадцать, просто сидела и смотрела на то, что осталось от маминой квартиры.
Через три дня я вызвала оценщика. Андрей, лет сорока, пришёл с планшетом и ходил по комнатам полтора часа, постукивал стены, проверял трубы, заглядывал под линолеум. Перед уходом помотал головой:
– Тут капитально, Марина Николаевна. Стены, полы, сантехника, всё менять. И проводку проверять надо.
Через пять дней он прислал заключение, и я долго смотрела на цифру. Четыреста восемьдесят тысяч рублей – восстановительный ремонт. Без мебели, без техники. Только привести квартиру в то состояние, в каком она была, когда я передавала ключи.
Плюс задолженность по коммуналке. Плюс сто двадцать тысяч невыплаченной аренды за четыре месяца. Всего набежало под семьсот тысяч.
Я сидела на кухне у себя дома, а Катя стояла рядом и читала через моё плечо.
– Мам, подавай в суд.
– Это деньги, Кать. Время. Нервы. И неизвестно, чем закончится.
– А семьсот тысяч, это не нервы? Они тебе квартиру уничтожили и просто ушли. И ты хочешь это проглотить?
– Я не хочу проглотить. Я боюсь, что суд ничего не даст.
– А если не попробуешь, точно ничего не получишь, – сказала Катя. И посмотрела на меня так, как мама смотрела, когда я в чём-то сомневалась.
Я молчала. А потом открыла соцсети и нашла Валерия за десять минут. Страница открытая, январские фотографии: новый дом за городом, деревянный, с верандой. Участок в снегу. Светлана в кресле-качалке с бокалом. Подпись: «Наконец-то своё».
Я отложила телефон и почувствовала, как пальцы дрожат. «Мы люди порядочные». Дом купили. А мне мамину квартиру превратили в руины и ушли. Даже ключи не вернули, бросили на прожжённый подоконник.
На следующее утро я поехала к юристу.
***
Алёна приняла меня в маленьком кабинете, стол завален папками. Она посмотрела договор, потом опись, потом фотографии. Заключение оценщика читала минут десять, делая пометки.
– Шансы хорошие, – сказала она, подняв голову. – Договор грамотный, опись подробная, фото с датами в свойствах файлов, заключение от лицензированного оценщика. Всё, что нужно. Подаём.
– А если они скажут, что квартира и так была старая? – спросила я.
– У вас опись с подписями обеих сторон. И фото «до». Пусть говорят, что хотят.
Я заплатила ей сорок пять тысяч из денег, что мы с Катей откладывали на летний отпуск. Отпуск отменился.
Козловым пришла повестка. В тот же вечер, впервые за пять месяцев, написала Светлана. Сообщение длинное, на полтора экрана:
«Марина, вы серьёзно? Мы пять лет жили, платили, никаких скандалов не было. Квартира и так была не новая, ремонт с нулевых. Мы поддерживали, Валерий полку ставил, батарею красил, краны подтягивал. А вы теперь в суд? У нас ипотека, двое детей, мы еле концы сводим. Зачем портить людям жизнь? Вам не стыдно?»
Я прочитала это и не знала, смеяться мне или плакать. «Никаких скандалов». А двадцать задержек за пять лет это что? «Мы поддерживали». А собака без спроса, дверь в бороздах, четыре месяца без оплаты и восемьдесят семь тысяч долга за коммуналку, это «поддерживали»?
Я не ответила. Закрыла чат и положила телефон.
До суда оставалось три недели. Я почти не спала. Катя звонила каждый вечер и спрашивала: «Мам, ты как?» Я говорила «нормально», но нормально не было. Лежала ночами и думала, зря затеяла. А утром вставала и понимала: нет, не зря.
На первое заседание Козловы пришли вдвоём. Валерий в костюме, побритый, галстук ровный. Совсем другой человек, не тот, что открывал дверь босиком. Светлана с платочком в руках, глаза припухшие.
– Ваша честь, – начал Валерий тем самым ровным голосом, которым пять лет назад говорил «мы порядочные». – Квартира была в плохом состоянии на момент нашего заселения. Ремонт старый, трубы изношенные, паркет рассыхался сам по себе. Мы старались поддерживать жильё, полку прикрутили, батарею покрасили, краны подтягивали.
Алёна молча подключила ноутбук к экрану и начала выводить фотографии пара за парой, слева «до», справа «после».
Чистые обои и содранный до бетона коридор. Целый дубовый паркет и торчащие вздутые доски. Белый рабочий кран и перекошенный ржавый обрубок. Мамино зеркало без единой царапины и оно же, рассечённое трещиной. Подоконник чистый и два прожжённых кружка.
И в зале стало тихо. Валерий смотрел на экран, и руки на коленях у него сжались. Светлана прижала платочек к губам.
Судья изучала заключение оценщика, листала страницу за страницей. Потом подняла голову:
– У ответчиков есть возражения по заключению или по сумме ущерба?
Валерий глянул на Светлану. Она сидела с опущенной головой.
– Ваша честь, – сказал он тихо. – У нас ипотека. Двое детей. Мы не можем столько выплатить.
– Финансовые обязательства ответчиков перед третьими лицами не освобождают от ответственности за порчу имущества истца, – ответила Алёна.
Валерий потёр лоб ладонью и замолчал. Я сидела напротив и смотрела на него. Тот же человек, который пять лет назад жал мне руку. И который четыре месяца не брал трубку.
На второе заседание Козловы привели своего юриста, мужчину в сером пиджаке. Он настойчиво пытался доказать, что часть повреждений вызвана естественным износом. Паркет мог вздуться от влажности, затирка темнеет сама, обои отходят от старого клея.
Но Алёна достала опись имущества, ту самую, на шести страницах, с подписями обеих сторон. Козловы расписались на каждом листе. И состояние каждого элемента зафиксировано: стены «хорошее», паркет «хорошее, без повреждений», сантехника «рабочее состояние, без протечек».
Юрист Козловых посмотрел на документ и больше вопросов не задавал.
Решение: четыреста восемьдесят тысяч за ремонт, долг по коммуналке, сорок пять тысяч расходов на представителя. Невыплаченную аренду – отдельным производством.
Я вышла на улицу. Март, ветер с реки, холодный и сырой. Стояла на ступеньках и застёгивала куртку, а пальцы не слушались.
Катя позвонила через минуту:
– Ну что?
– Выиграла.
– Мам! – она выдохнула. – Я же говорила!
Я кивнула, хотя она не видела. Ком в горле стоял, но не от радости. От того, что всё это вообще случилось.
***
Прошло два месяца. Козловы не заплатили ни копейки. Дело у приставов, и Алёна говорит, что может полгода занять, а может и год.
Квартира стоит пустая. Ремонт я начала за свои, восемьдесят тысяч уже ушло на коридор и одну комнату. А впереди кухня, ванная, вторая комната. Когда Козловы заплатят, я не знаю. И заплатят ли вообще.
Светлана написала мне ещё раз. Коротко: «Вы нам жизнь сломали. Надеюсь, эти деньги принесут вам счастье».
Я прочитала и не ответила. Положила телефон экраном вниз.
Катя говорит, что я правильно сделала. «Иначе каждый будет думать, что можно разнести чужую квартиру и уйти без последствий. Ты показала, что так нельзя».
А подруга Лена говорит другое. Мы сидели у неё на кухне, и она покачала головой:
– Маринка, ну зачем тебе этот суд. Нервы, бессонница, сорок пять тысяч юристу отдала. Отремонтировала бы потихоньку и забыла.
– А они пусть дом свой обживают и радуются? – спросила я.
– Ну а что ты сделаешь. У них ипотека, двое детей. Может, и правда тяжело. Ты же не злая, Маринка. Зачем тебе чужое горе на совести?
И я не знала, что ей ответить.
Я иногда лежу ночью и думаю, может, Лена права. Может, надо было проглотить, не связываться, не стоять в зале суда и не слушать, как Светлана плачет в платочек.
А потом вспоминаю мамин паркет. Мамино зеркало. Мамину дверь в бороздах.
И понимаю: промолчать я бы не смогла.
Но деньги так и не пришли. И квартира до сих пор пустая.
Стоило ли подавать в суд? Или надо было просто отремонтировать и забыть?