Шахматный автомат. Хитроумная система зеркал. Внутри сидит горбатый карлик — непризнанный мастер игры, дергающий за ниточки тщательно выстроенной иллюзии. Кукла в роскошном турецком наряде с потухшим кальяном во рту послушно двигает деревянные фигуры по доске, и одураченной публике кажется, что у человека выигрывает гениальный механизм.
Вальтер Беньямин, сидя в парижской Национальной библиотеке или, возможно, уже пакуя скудные пожитки перед бегством в никуда, увидел в этой старой ярмарочной диковине жуткую суть нашей одержимости разумом. Карлик — это теология. Маленькая, сморщенная, уродливая, ей сегодня категорически нельзя показываться на людях в приличном светском обществе. А кукла — исторический материализм.
Читательский билет Вальтера Беньямина (Национальная библиотека Франции). Начало 1940 года
Именно так, с абсурдной, почти сказочной метафоры, начинается самый горький текст о времени из когда-либо написанных. «О понятии истории» (или «Тезисы по философии истории», как их часто называют). Текст-завещание. Текст-отчаяние.
Нас всех с детства приучают к красивой линии времени. Она не похожа на американские горки. Напротив. От дикости к античности, от мрачного Средневековья к сияющему Просвещению... Непрерывно вперед и вверх. Прогресс. Это сладкое, убаюкивающее слово, которым пахнут свежеотпечатанные школьные учебники.
Беньямин ненавидел это слово. К началу 1940 года у него были на то все мыслимые основания.
У него была одна небольшая акварель Пауля Клее. «Angelus Novus». Ангел истории. Вы наверняка видели репродукцию в сети или в книгах — странное, угловатое, почти детское существо с вытаращенными глазами и открытым ртом. Беньямин купил ее в 1921 году в Мюнхене и десятилетиями возил с собой как величайшую святыню. Или как личное проклятие.
«Так должен выглядетъ ангел истории. Его лик обращен к прошлому. Там, где для нас – цепочка предстоящих событий, там он видит сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами и сваливающую все это к его ногам. Он бы и остался, чтобы поднять мертвых и слепить обломки. Но шквальный ветер, несущийся из рая, наполняет его крылья с такой силой, что он уже не может их сложить. Ветер неудержимо несет его в будущее, к которому он обращен спиной, в то время как гора обломков перед ним поднимается к небу».
В этом парадокс, от которого перехватывает дыхание. Ангел хочет остановиться. Спуститься вниз. Склеить обломки. Воскресить мертвых. Он полон сострадания. Но из рая — обратите внимание, именно из рая — дует шквальный ветер. Он с такой силой бьет в крылья, что ангел не может их сложить. Этот ветер неотвратимо несет его задом наперед в будущее, к которому он обращен спиной. А гора дымящихся руин перед его глазами растет прямо до неба.
Этот шквал, меланхолично замечает Беньямин, мы и называем прогрессом.
Ни на секунду не следует забывать того, кто, где и когда это формулировал. Немецкий еврей-марксист с сильным, почти еретическим мистическим уклоном, смотрящий сквозь окно на то, как нацистские танки сминают старую Европу, стирая в пыль все надежды левых интеллектуалов. Где, черт возьми, хваленый марксистский детерминизм? Где неизбежная, научно обоснованная победа пролетариата? История сошла с ума. Карлик умер внутри автомата от удушья, а шестеренки куклы заржавели от крови.
В академической среде принято аккуратно препарировать беньяминовские тезисы. Тезис VI о традиции, тезис VIII о чрезвычайном положении... Смертная скука. Но ведь его текст — это не трактат. Это заклинание. Отчаянная попытка связать порванную нить времени, о которой говорил Гамлет.
Историзм, тот самый добропорядочный позитивистский историзм, что господствовал в науке со времен Леопольда фон Ранке с его девизом «показать, как все было на самом деле», Беньямин откровенно приравнивает к борделю. Историк-позитивист, пишет он, предается блуду с девкой по имени «Жил-был однажды» в публичном доме историзма. Резко? Да. Но как невыносимо точно.
Ведь кто всегда пишет эту историю, в которой все «развивалось закономерно»? Победители. Те, кто выжил. Те, чьи пушки оказались дальнобойнее, а гильотины — острее. Мы солидаризуемся с триумфаторами просто по факту того, что живем в созданной ими реальности. Тот, кто сегодня правит, наследует всем, кто когда-либо побеждал. Беньямин цитирует французского медиевиста Фюстеля де Куланжа: если хочешь понять эпоху, забудь о том, что было после нее.
В седьмом тезисе есть фраза, которую сегодня цитируют все, кому не лень. «Нет ни одного документа культуры, который не был бы в то же время документом варварства». Звучит эффектно. Но если впустить эту мысль в себя глубоко — становится жутко. Каждая изысканная готическая церковь, каждая симфония Бетховена, каждый архивный фолиант в кожаном переплете в конечном счете покоится на безымянных костях тех, кто не дожил. Кого стерли, заставили работать в каменоломнях, мять кожу, варить клей, кого заставили трудиться и молчать. Имущество передается из рук в руки, и мы называем это культурным достоянием.
Что делать историку, если он не хочет быть прислугой победителей? Беньямин предлагает немыслимое: «чесать историю против шерсти».
Иногда я с ужасом думаю, что вся наша наука — просто сложный механизм по оправданию тех, кто оказался сильнее. Мы сочувствуем жертвам, безусловно. Мы гуманисты. Мы пишем о них статьи. Но в глубине души мы верим, что их поражение было... ну, скажем, логичным. Так сработали неумолимые шестеренки Времени.
А время для Беньямина — это отдельная, извивающаяся загадка. Оно у него не течет плавно, как широкая река, уносящая щепки судеб. Он презирал саму концепцию гомогенного, пустого времени — этого бесконечного монотонного тиканья часов, где секунды выстроены в шеренгу и равны друг другу, как оловянные солдатики. Для него подлинное время — это Jetztzeit. Время-сейчас, актуальный момент. Внезапный мессианский разрыв.
Попробую объяснить это без тяжеловесного философского аппарата, который только убивает живую мысль.
Допустим, вы стоите на мощеной площади, где двести лет назад правительственные войска расстреляли бастующих ткачей. Обычное историческое время холодно скажет вам: «Это было давно. Перевернутая страница». Jetztzeit действует иначе. Оно вспыхивает ослепительной молнией. В одну долю секунды прошлое и настоящее с грохотом схлопываются, аннигилируя дистанцию. Мертвые ткачи вдруг становятся вашими современниками, стоящими плечом к плечу. Они требуют отмщения. Или хотя бы памяти, которая не позволит сдать их в музейный архив.
История для Беньямина — это вовсе не конструирование мертвого прошлого из доступных источников. Это «овладение воспоминанием, как оно вспыхивает в момент опасности».
А опасность осенью 1940 года была предельно физической. Она носила серую форму, пахла казенной шинелью, оружейным маслом и методично составляла списки на уничтожение.
Самое болезненное в этих тезисах — это то, как яростно философ обрушивается на своих же. На немецкую социал-демократию. На левых, которые всё проиграли. В чем их вина? Они слепо, религиозно поверили в тот же самый миф о техническом прогрессе, что и капиталисты. Они убедили себя, что развитие индустрии автоматически, по законам природы, приведет массы к освобождению. Труд рабочего у конвейера, высасывающий душу, они стали называть шагом к светлому будущему.
Беньямин видел в этом зародыш фашизма. Когда ты слепо веришь, что идешь в ногу со временем, плывешь по течению прогресса, ты забываешь смотреть под ноги. А там — растоптанные поколения. Социал-демократы, пишет он, превратили рабочий класс в спасителя будущих, еще не рожденных поколений. И тем самым перерезали ему сухожилия. «Ничто не коррумпировало немецкий рабочий класс в такой степени, как мнение, что он плывет по течению» (то есть в правильном историческом направлении).
«Класс борется не ради грядущих поколений, а во имя памяти порабощенных предков».
Странно звучит для марксиста. Вместо того чтобы возводить воодушевляющую утопию для неведомых внуков, нужно мстить за убитых дедов. В этой немыслимой точке исторический материализм вдруг сбрасывает академическую мантию и надевает маску пражского Голема — глиняного монстра, оживленного каббалистическим словом. Мертвые начинают управлять живыми.
Революция для Беньямина — это не Марксов локомотив истории. Нет. «Возможно, революции — это стоп-кран, который срывает едущее в поезде человечество».
Мы не мчимся в сияющий коммунистический рай. Мы на всех парах летим в пропасть. И единственное спасение — сорвать кран. Остановить этот взбесившийся поезд. Как часто я ловил себя на этой мысли, перебирая сухие сводки минувшего века. А историки просто бегут следом за поездом, педантично переписывая номера вагонов, летящих под откос.
Текст «О понятии истории» писался не для публикации. Это 18 осколков мыслей (и два коротких дополнения). Мысль здесь не течет — она перескакивает, спотыкается, взмывает в небо. Беньямин не доказывает теоремы. Он показывает раны.
Безумие ли это? Утопия? Идея о том, что каждому из нас дана «слабая мессианская сила», с помощью которой мы способны искупить страдания тех, кто жил до нас. Мы обещаны прошлому. Нас ждали. Те, кто сгинул в безымянных братских могилах или стал лагерной пылью, пеплом, втайне надеялись, что однажды придем мы и остановим время.
Честно говоря, я не знаю, как жить с этой мыслью. Как смотреть в глаза этому бескрайнему кладбищу прошлого, зная, что мы постоянно предаем его, вступая в уютный, подлый, скотский сговор с настоящим.
Сентябрь 1940 года. Европа бьется в агонии. Вальтер Беньямин, больной, задыхающийся, бежит из оккупированной Франции. С небольшой группой таких же отчаявшихся беженцев он пытается перейти Пиренеи тайными контрабандистскими тропами. Цель — добраться до Испании, а оттуда в Лиссабон, где его ждет билет на пароход в Америку.
У него больное сердце. Горный переход превращается в пытку. Но в руках он упрямо, из последних сил несет тяжелый черный портфель. По воспоминаниям Лизы Фиттко, отважной женщины, которая вела их группу через перевал, Беньямин ни на секунду не расставался с этой ношей. На ее недоуменный вопрос он тяжело ответил: «Тут моя новая рукопись. Она важнее меня самого».
Мы можем только предполагать. Почти все исследователи сходятся во мнении, что в черном портфеле лежали те самые «Тезисы о понятии истории». Или их финальная, расширенная версия. Последнее послание Ангела.
Они чудом добираются до испанского пограничного городка Портбоу. Вымотанные, еле стоящие на ногах. Но там их ждет бюрократическая стена. Франкистская Испания именно в этот день закрывает границу для лиц без гражданства. Начальник полиции объявляет: завтра утром всю группу депортируют обратно во Францию. Прямо в руки гестапо. В лапы тех самых триумфаторов, чью поступь Беньямин так отчаянно пытался расколдовать.
Ночью в дешевом номере гостиницы «Hotel de Francia» Вальтер Беньямин выпивает смертельную дозу морфия, который всегда носил с собой.
Конец. Шахматный автомат поставил свой безжалостный мат. Механизм раздавил человека.
А на следующее утро, смущенные, а может быть, напуганные самоубийством странного иностранца, испанские пограничники... открыли границу. Остальная группа беженцев благополучно пересекла кордон. Смерть одного человека чудесным, почти мистическим образом размотала клубок правил и открыла проход для других. Истинная, жуткая мессианская жертва во плоти.
Среди спасённых была и Ханна Арендт, которой суждено будет разработать теорию тоталитаризма. Она привезла в США черновик работы Вальтера Беньямина «О понятии истории» и опубликовала его под названием «Тезисы по философии истории».
Ознакомиться с тезисами можно здесь.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».