Юрий сидел на корточках у колеса трактора «Беларусь», выпуская сизый дым дешёвой папиросы. Руки его, чёрные от масла и земли, неподвижно лежали на коленях. День клонился к вечеру, и длинные тени от тополей уже дотягивались до тракторной стоянки. Воздух пах остывающей пылью и скошенной травой — тем горьковатым, густым духом, что остаётся в поле после сенокоса. Где-то за огородами лаяла собака, и этот звук казался таким же тягучим, как и сам закат. Юрий поднял голову от своих сапог, заляпанных чернозёмом, когда перед ним выросла тень.
— Привет! — голос прозвучал звонко, почти требовательно, и в тишине вечера он показался резким, как удар косы о камень.
Перед ним стояла девушка. Она была воплощением той самой деревенской, не знающей сомнений красоты: щёки горели румянцем — тем густым, спелым румянцем, какой бывает только у тех, кто с детства на воздухе, кто бегал босиком по росе и спал на сеновале. А глаза — два осколка чистого неба — блестели озорным блеском, без тени стеснения. Стояла она подбоченившись, с такой естественной грацией, что её статная фигура казалась вызовом всему сонному покою деревни. Юрий скользнул взглядом по её фигуре, не спеша, по-мужски спокойно; пышную грудь, обтянутую простой ситцевой блузкой, действительно невозможно было не заметить, и она же, эта грудь, подалась вперёд вместе с её задорным движением.
— Меня Олей зовут, — затараторила она, не давая ему опомниться, и слова её сыпались быстро, будто горох из прохудившегося мешка. — Вы к нам надолго? А то я вас раньше не видала. Может, из города приехали? У нас тут редко кто селится, а вы, смотрю, при тракторе...
Юрий медленно затушил окурок о каблук сапога, и тяжело поднялся во весь рост. Он был выше неё на голову, и теперь ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо.
— Здравствуй, — глухо ответил он, глядя куда-то поверх её головы, туда, где над крышами домов медленно гасла красная полоска зари. — Вроде да...
Оля сделала шаг ближе, наполняя пространство между ними запахом земляничного мыла и ещё чего-то тёплого, живого. Она не смущалась, не отводила взгляда — наоборот, её глаза блестели всё ярче.
— А чем вечером занимаешься? Может, прогуляемся? До пруда и обратно — там сейчас тихо, лягушки поют, а звёзды в воде отражаются. Хорошо...
В наступившей тишине, где даже собака замолкла, Юрий смотрел на неё без улыбки. Взгляд его был усталым, лишённым всякого кокетства. Он видел перед собой не просто красивую девчонку, а чужую, ненужную ему заботу. Он выдохнул остатки дыма сквозь усы.
— Домой пойду, — отрезал он сухо. — К жене.
Сказал — и будто отрезал. Больше ни слова, ни взгляда. Он подхватил с земли промасленную ветошь, пропитанную соляркой и железной пылью, небрежно кинул её на сиденье трактора и, даже не обернувшись, зашагал прочь по просёлочной дороге. Кирзовые сапоги ступали тяжело, уверенно, и за спиной у него тянулся шлейф горького табачного дыма, который ветерок медленно разрывал на клочья.
Ольга стояла как вкопанная. Лицо её сначала побелело, а потом вспыхнуло так ярко, что казалось — вот-вот запылают уши и шею обдаст жаром. Она открыла рот, чтобы сказать что-то вслед, но слов не нашлось — только глотнула тёплый воздух.. Она резко развернулась на каблуках резиновых сапог так, что грязь брызнула в стороны, и, чеканя шаг, словно на параде, направилась к длинному бревенчатому строению телятника. Доски там были серыми от времени, пахло навозом и парным молоком. Там, опершись плечом о косяк двери, её уже ждала Светлана — худая, быстроглазая, с вечно полуоткрытым ртом от любопытства.
— Ну что? — нетерпеливо спросила подруга, жадно ловя выражение лица Ольги. Она даже подалась вперёд всем телом, словно чуяла сенсацию. — Согласился на свидание? Говори, чего молчишь?
— Сказал, к жене пойдёт, — процедила Ольга сквозь зубы и со злости, пнула носком сапога ком сухой земли. Ком рассыпался в пыль.
Светлана торжествующе хмыкнула — коротко, злорадно. Глаза её забегали, губы растянулись в усмешке:
— Вот видишь! Я же говорила, что он женат. А ты спорила, что он клюнет! А он — к жене.
Ольга остановилась. Руки её, только что сжатые в кулаки, медленно разжались. Она подняла голову — и Светлана осеклась, потому что голубые глаза подруги потемнели вдруг, стали холодными и колючими, как льдинки в марте. Ольга выпрямила спину, поправляя выбившуюся из-под платка русую прядь — жест спокойный, почти ленивый, но в нём чувствовалась сила.
— Ничего, ещё клюнет, — произнесла она тихо, с непоколебимой уверенностью, и каждое слово легло в вечерний воздух как камень на весы. — Что мне его жена... Он будет мой, вот увидишь. Это только начало.
Она сказала это не Светлане — самой себе. И голос её прозвучал так, что подруга перестала улыбаться. Ольга решительно толкнула дверь телятника — та жалобно скрипнула — и скрылась внутри, в полумраке, пахнущем прелым сеном и коровьим теплом. Оставив Светлану стоять в сгущающихся сумерках с открытым ртом и смотреть на закрывшуюся дверь, как на запертую тайну.
— Слышь, Ольга, — Светлана шагнула следом, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула. — А может, не надо? Ну его, женатого. У нас вон Петька Морозов какой холостой ходит — при деньгах, при машине.
Ольга остановилась посреди тёплого полумрака телятника. Телята в дальнем стойле завозились, приняли её за свою, замычали тоненько, протяжно. Она не обернулась.
— Мне Петька твой не нужен, — голос её прозвучал глухо, почти равнодушно. — Силищи в нём нет. А в этом... есть.
Светлана только вздохнула и осталась у двери, потеребив в пальцах выпавшую из стены паклю. Она знала Ольгу давно — с той поры, как в школе за одной партой сидели. Если Ольга что решила, её не переупрямить. И бабы в деревне уже поговаривали: замуж ей пора, а она всё выбирает, всё нос воротит. Теперь, вишь, на чужого мужика глаз положила.
А Юрий тем временем подходил к дому. Калитка знакомо скрипнула, двор встретил запахом крапивы, что росла под забором, и тёплой прелью от только что вылитых помоев. В окнах горел свет — жёлтый, уютный, тот самый, от которого на душе теплеет, даже когда на улице сумерки.
На крыльце показалась Татьяна. Невысокая, круглолицая, в простеньком цветастом платье, которое растянулось на животе. Увидела мужа — улыбнулась, но улыбка вышла тревожная.
— Что такой хмурый? — спросила, принимая из рук промасленный пиджак. — На работе что?
— Всё нормально, — Юрий нагнулся, поцеловал её в макушку— Пристала одна.
— Кто пристал? — Татьяна насторожилась, положила пиджак на перила.
— Да так. Местная. Не знаю. Имя сказала — Оля.
Татьяна помолчала. Потом взяла его за руку, повела в избу.
— Садись ужинать, — сказала спокойно, но голос чуть-чуть дрогнул. — Я картошки нажарила, сала нарезала. И огурчиков из банки открыла..
Юрий сел за стол, глянул на жену. Она стояла у печи, накладывала ему в тарелку, и свет падал на её щёки, на шею, на руки, что хлопотали по-хозяйски, привычно. И подумал он вдруг: ну зачем ему та, другая? С этими глазами, с румянцем во всю щёку, с голосом звонким, как колокольчик? У него своя есть. Своя, родная. И ребёнок скоро.
— Тань, — сказал он тихо. — Не бойся ничего. Я никуда не денусь.
Татьяна обернулась, глянула на него — и в глазах у неё стояло столько доверия, что Юрий отвернулся первым. Взял ложку, хлеб. И принялся есть молча, с аппетитом, только ложка о чугунок постукивала.
А на другом конце деревни, у колодца, собрались бабы. Ведра гремели, коромысла скрипели, и язык у них работал без остановки.
— Слышали? — говорила одна, в сером платке, опущенным до самых бровей. — Новенький-то, тракторист, женатый. А Ольга наша вокруг него вилась уже. Светка рассказывала.
— Известное дело, — вторила другая, помоложе, с коромыслом на плече. — Ольга наша мужиков не пропустит. А у той, у жены его, вон пузо уже какое, со дня на день родит поди...
— Грех это, — вздохнула третья и перекрестилась. — Грех. Чужое отбивать, когда у человека дитя на подходе.
— Да Ольге что, — первая сплюнула в пыль. — Ей бы только своё взять. А кто там плачет — не её печаль.
Ведра взлетели на коромысла, бабы разошлись по домам. Только темнота и звёзды остались над деревней, да где-то далеко, у крайней избы, играла гармошка — то ли свадьба, то ли просто парни гуляли.
***
Наутро Юрий снова был в поле. Трактор тарахтел, резал пласт за пластом, земля летела из-под колёс жирная, чёрная, пахнущая будущим урожаем. Он работал зло, сосредоточенно — чтобы не думать. Не оглядываться.
Но в обед, когда заглушил мотор и сел в тени берёзы перекусить, увидел её. Ольга шла по меже не спеша, с бидоном в руке. Будто случайно. Будто по пути.
— Юра!!!, — позвала звонко, — молока не хотите? Парного. Сама подоила.
Он поднял голову, прищурился от солнца. Сказал коротко:
— Не хочу.
Ольга не обиделась. Остановилась в двух шагах, бидон поставила на траву. Улыбалась — в открытую, без тени смущения.
— А зря, — протянула. — Хорошее молоко. Наши коровы — лучшие в районе.
Помолчали. В поле стрекотали кузнечики, и ветер гнал по траве серые тени от редких облаков.
— Ты, девка, — сказал наконец Юрий, — иди-ка ты своей дорогой. Сказал уже — женат я. Чего тебе надо?
— А вам не всё равно, чего мне надо? — парировала Ольга и вдруг шагнула ближе, так что он почувствовал запах укропа и парного молока. — Я вот думаю: может, вы мне нужны. А вы отмахиваетесь, даже не разобравшись.
Юрий усмехнулся сухо. Поднялся, отряхнул штаны.
— Может Вы мне нужны... — повторил, качая головой. — Слушай, девка. Иди вон к своим телятам. А меня оставь.
Он развернулся и пошёл к трактору, не оглядываясь. А Ольга стояла, смотрела ему вслед, и улыбка медленно сползала с её лица, сменяясь чем-то твёрдым, упрямым.
— Ничего, — сказала она тихо, в пустоту. — Я своё возьму. Ты ещё меня вспомнишь.
Подхватила бидон и зашагала обратно к ферме, не оглядываясь, но твёрдо, будто каждый её шаг отбивал этот новый, только ею услышанный ритм.
***
Дни тянулись один за другим, похожие, как горошины из одного стручка. Юрий с утра до вечера пропадал в поле — пахал, бороновал, сеял. Руки от работы гудели, спина ныла, но он не жаловался. Работа, она и есть работа — делает мужика мужиком, а дурь из головы вышибает.
Но дурь не вышибалась.
Ольга не отступала. Каждый день находила повод быть поближе. То бидончик с молоком принесёт — «примите, у нас лишнее». То вдруг окажется у дороги, где трактор проезжает, — рукой помашет, улыбнётся. То в правление заглянет, когда Юрий с председателем разговаривает, — будто за справкой какой, а сама глазищами так и впивается.
Юрий делал вид, что не замечает. Отворачивался, уходил, отвечал односложно. Но Ольгу это только заводило. Ей было всё равно на его молчание, на его усталый взгляд, на то, что он даже не смотрит в её сторону. Она привыкла брать своё. С детства привыкла — хлопнет дверью, топнет ногой, и всё будет по-её. Отец баловал, мать побаивалась, парни заглядывались. Отказ для неё был как красная тряпка для быка.
— Ничего, — шептала она себе по утрам, заплетая косу перед маленьким зеркальцем в избе. — Упрямый, значит. А я ещё упрямей.
И шла на ферму, где пахло навозом и парным молоком, где телята тыкались мокрыми носами в ладони, а в голове всё крутилось одно: как бы ещё подступиться? Где бы его поймать одного? Чего бы сказать такого, чтоб дрогнул?
Светлана видела всё это и качала головой. Она работала вместе с Ольгой на ферме, и они частенько перешёптывались в углу, пока начальник не видел.
— Олька, брось ты, — уговаривала подруга, когда они вдвоём чистили стойла. Вилы в навозе вязли, мухи жужжали, и говорить было тяжело — не только от работы, а от дум этих. — Себе ж дороже. Мужик он чужой. У бабы его, гляди, скоро живот лопнет.
— А мне что? — Ольга с силой воткнула вилы в солому, глаза сверкнули. — У меня тоже живот будет.
Светлана вздохнула. Открыла рот — закрыла. Знала она Ольгу — бесполезно. Словно в стену горохом сыпать.
***
Выдался дождливый день, и Татьяна, оставив Юрия дома чинить крыльцо, пошла в сельпо за продуктами. Соль кончалась, сахар тоже...
Магазин в Окунёво был один — бревенчатый, с облупившейся краской на дверях, с железной крышей, которая в дождь грохотала как барабан. Внутри пахло свежим хлебом.. Очередь стояла небольшая — бабы, двое дедов с авоськами да маленький мальчик на полу, который катает железную машинку.
Татьяна встала в хвост, поправила платок на голове, положила руки на живот — привычное движение, уже неосознанное. Живот за последние недели заметно округлился, и ходить стало тяжелее.
И тут дверь магазина с грохотом распахнулась, впустив клубы сырого воздуха и запах мокрой листвы. Ввалилась Ольга — без платка, с распущенными влажными волосами, в резиновых сапогах и старой телогрейке нараспашку. За ней — Светлана, худая и юркая.
— Ой, очередь, — громко сказала Ольга, оглядывая зал. — Ну ничего, постоим.
Она увидела Татьяну. И замерла.
Вот она, значит, какая. Та самая жена. Та, из-за которой Юрий отшил её тогда у трактора, у пруда, в поле, каждый раз, как только она подходила.
Татьяна стояла сбоку от прилавка, опершись спиной о стену — тяжело ей было стоять, ноги отекали. Лицо её, круглое и доброе, без грамма румян, бледноватое от духоты. Волосы выбивались из-под платка — русые, мягкие, неяркие. Платье — простое, ситцевое, в мелкий горошек...
Ольга смотрела и не верила.
— Не может быть, — выдохнула она едва слышно, дёрнув Светлану за рукав. — Это она, что ли? Это его жена?
Светлана кивнула, тоже уставилась. Тоже разглядывала.
А Татьяна ничего не замечала. Она смотрела на витрину, где банки с тушёнкой пылились, и думала о своём — о том, что огурцы пора в третий раз поливать, и что у Юрки рубашка порвалась на локте, надо зашить, и что в воскресенье можно было бы сходить на пруд, если погода позволит.
Ольга подошла поближе, нарочно, чтобы рассмотреть как следует. Встала так, чтобы Татьяна её не видела, но сама видела всё.
И пошёл у неё внутри ледяной, спокойный разговор.
«Обыкновенная, — думала Ольга, скользя взглядом по Татьяниной фигуре. — Ничего в ней нет особенного. Ни глаз таких, чтоб душу вынимали, ни стати... Вон, грудь висит, живот выпер, плечи сутулые. И одета как... бабка какая. И лицо — хоть ты тресни — ни кровинки, ни блеска. Серая мышь».
Она наклонилась к Светлане, прикрывая рот ладонью, и зашептала, не скрывая яда:
— Ох... И что он в ней нашёл? Ты глянь, Светка. Глянь. Ну кто она? Клуша , вот кто. Ни ухватки, ни огня. Тьфу.
Светлана украдкой покосилась на Татьяну, потом на Ольгу.
— Ну-у, — протянула нерешительно, — может, характером взяла. Или заботливая. Да и ребёнка ждёт, это ж... Оль, ты же видишь.
— А я что, не заботливая? — прошипела Ольга, и глаза её сузились. Зрачки стали маленькими, как дробинки. — Я что, хуже? Я ему дитей нарожаю — не хуже её. И не одного. Троих нарожаю. — Буду я ему лучше. Красивей. Моложе А она... старая уже, погляди. Ещё и с пузом этим...
Светлана оглянулась по сторонам — не слышит ли кто.
— Оль, ну нельзя же так, — сказала она вполголоса, с тревогой. — У них скоро дите появится, доченька или сыночек. Нехорошо это. Совсем нехорошо. Бог накажет.
— И что? — Ольга даже бровью не повела. Губы сжала в нитку, подбородок вскинула. — Что?! Я ему тоже дитей нарожаю. И не одного. И ничего. Будет мой он. Поняла? Мой. Я сказала.
Светлана вздохнула тяжело, перекрестилась украдкой.
— Грех это, Ольга, — тихо сказала, почти шёпотом. — Великий грех. Чужую семью разбивать, когда человек ребёночка ждёт... Да тебе в церковь надо, а ты...
— Цыц! — отрезала Ольга. — Без тебя знаю.
Она снова перевела взгляд на Татьяну, и теперь в этом взгляде не было ничего, кроме холодной, спокойной ненависти соперницы. Она изучала Татьяну так, как охотник изучает зверя перед тем, как нажать на курок. Каждую мелочь: и потёртый воротник платья, и потрескавшиеся пятки в простых тапках, и родинку на шее, и то, как она бережно поддерживает живот рукой.
«Ничего, — думала Ольга, — уводила я и не таких. Этот тоже будет мой. Ты ещё поплачешь, серая мышь. А я буду смеяться».
Очередь двигалась медленно. Продавщица, тётя Зина, не спешила — взвешивала крупу на старых весах, заворачивала в серую бумагу, отсчитывала сдачу . Татьяна терпеливо ждала, изредка поглаживая живот. Ольга топталась сзади, и Светлана чувствовала, как от подруги исходит жар — не от телогрейки, а от злости, от желания, от того тёмного, что засело в ней и не отпускало.
Наконец Татьяна купила своё — два кило муки, полкило соли, спички, керосин. Повернулась, собираясь уходить, и наткнулась взглядом на Ольгу. На миг они встретились глазами.
Татьяна улыбнулась — вежливо, чуть устало, по-деревенски просто: мол, здравствуйте, люди добрые. Не знала она, кто это стоит перед ней. Не знала, что девушка в телогрейке каждую ночь думает о её муже.
Ольга не улыбнулась в ответ. Смотрела в упор, не отводя глаз, пока Татьяна не отвернулась первой и не вышла под дождь..
— Видела? — спросила Ольга, когда дверь за Татьяной закрылась. — Ничего не поняла. Дура.
— Может, и дура, — тихо ответила Светлана. — А тебя жалко, Ольга. Себя пожалей.
— Себя не надо, — оборвала её Ольга. И добавила, глядя в мокрое окно, на мутную фигуру Татьяны, удаляющуюся по лужам: — Я его всё равно уведу. Мой будет он. Мой. И точка.
В магазине стало тихо. Только мухи бились в запылённое стекло, да весы скрипели под рукой тёти Зины. Светлана переминалась с ноги на ногу, не зная, что сказать. А Ольга стояла у прилавка, сжимая в кармане телогрейки мятый рубль, и улыбалась чему-то своему — нехорошей, твёрдой улыбкой, от которой Светлане сделалось не по себе.
«Пропадёт девка, — подумала она. — Пропадёт ни за грош».
Но вслух ничего не сказала. Побоялась.
А дождь за окном всё лил и лил, и по просёлку текли рыжие ручьи, размывая дорогу, по которой Татьяна несла домой муку для пирогов — для себя, для Юрия, для того, кто скоро должен был появиться на свет и ещё не знал, какая беда стоит на пороге.
***
Прошло ещё две недели. Дожди кончились, наступило настоящее лето — жаркое, пыльное, с густыми зорями и тёплыми ночами, когда спать не хочется, а хочется бродить по улице да слушать, как где-то за околицей соловей щёлкает.
Юрий работал от зари до зари. В поле теперь было не развернуться — хлеба встали стеной, рожь заколосилась, овёс зашумел. Он любил это время: когда видишь результат своих рук, когда понимаешь — не зря землю пахал, не зря спину гнул. Но в душе у него всё равно сидела заноза. Та самая — звонкоголосая....
Ольга не лезла больше в глаза. Не подходила к трактору, не подкарауливала у дороги. И от этого Юрию сделалось... странно. Вроде бы радоваться надо — отстала, угомонилась. А он ловил себя на мысли, что в поле иногда поворачивает голову туда, где межа выходит к ферме. Ждёт, что ли? Не понял сам.
— Дурак, — бормотал он сам себе, вытирал пот с лица и давил на газ. — Жена дома. Скоро родит. А ты... тьфу.
Но заноза сидела глубоко.
Татьяна чувствовала — не могла не чувствовать. Что-то изменилось в муже. Словами не скажешь, а взглядом, молчанием, тем, как он по утрам собирается на работу — не спеша, будто нехотя, будто ищет повод остаться. Раньше целовал её перед уходом — быстро, по-свойски, рукой по животу проведёт и улыбнётся. Теперь целует, а глаза — в сторону. И улыбка не та.
— Ты скажи, Юра, — спросила она однажды вечером, когда он сидел на крыльце, курил и смотрел в темноту. — Что случилось-то?
— Да ничего, — буркнул он, не оборачиваясь. — Устал.
— Ты усталый всегда. А тут — другой какой-то. Словно... не знаю...
Она не договорила. Не умела она говорить о таком. Татьяна была из тех женщин, которые всё в себе переживают, молча, до последнего. Пока сердце не зайдётся.
— Иди спать, — сказал Юрий. — Поздно уж.
Она вздохнула, поднялась, держась за стену — тяжело ей было последнее время, ноги пухли, поясницу ломило. Постояла на пороге, глядя на его спину, широкую, родную. Потом повернулась и ушла в избу.
А он сидел и курил одну за другой. И не мог понять: чего ему надо? Чего ему, спрашивается, не хватает? Дом есть, жена есть, ребёнок скоро. Всё есть. А вот поди ж ты...
Ольга между тем действовала по-другому. Она не отступила — она затаилась. Как волчица в камышах. Ждала удобного часа.
И он пришёл.
В пятницу вечером у Светланы были именины. Собрались в её избе — те, кто помоложе. Девки, парни из соседних деревень, гармонист пришёл с трёхрядкой. Стол накрыли простой: картошка, селёдка, самогон, огурцы солёные. Гуляли от души — с частушками, с пляской, с выкриками под окнами.
Ольга пришла наряженная — в ситцевом сарафане в крупный мак, в босоножках на маленьком каблуке , коса уложена вокруг головы короной. Парни так и пожирали глазами, а ей было всё равно.
— Где он? — спросила у Светланы, едва переступив порог.
— Кто? — не поняла та, но сразу догадалась, нахмурилась. — Олька, ты чего? Не будет его. Не ходила я к нему. Сказала же — не буду я тебе помогать.
— А я и не просила, — усмехнулась Ольга. — Сама управлюсь.
Светлана только рукой махнула. Подальше от греха.
Часов в десять, когда самогон развязал языки и гармонь заливалась уже в полную силу, Ольга выскользнула на улицу. Ночь стояла тёплая, звёздная, пахло мятой и пылью. Она пошла не к дому Юрия — туда она не сунулась бы, знала: Татьяна дома, не пройдёшь. А к конюшне, где Юрий в этот вечер должен был дежурить по хозяйству — председатель назначил за порядком смотреть, чтобы лошадей не украли, чтобы сено не загорелось.
Конюшня была старой, бревенчатой, с низкой дверью и крошечным окошком под крышей. Внутри горел фонарь — тусклый, масляный. Юрий сидел на лавке у входа, докуривал последнюю папиросу и думал о том, что скоро домой пойдёт, сменщик уже должен подойти.
Дверь скрипнула. Он поднял голову — и замер.
В проёме стояла Ольга. Не одна — с бутылкой самогона в руке, с улыбкой, которая обещала всё и сразу.
— Оо, Юра, — сказала она тихо, вкрадчиво, совсем не так, как раньше — звонко. Теперь голос её был низким, текучим, как патока. — Скучаете тут один? А у нас веселье. Может, составите компанию?
— Не пью я, — отрезал он, но почему-то не встал. Не прогнал.
— А я не пить зову. Посидеть. Поговорить. Скучно мне, — она шагнула внутрь, и дверь за ней закрылась сама собой — то ли ветром, то ли она придержала.
В конюшне стало тесно. Пахло сеном, лошадиным потом, и ещё — её запахом, земляничным мылом и чем-то острым, женским, отчего у Юрия пересохло в горле.
— Уходи, — сказал он, но голос дрогнул. — Сказал уже — жена у меня.
— А я не отнимаю, — Ольга села рядом, близко, так, что плечом касалась его плеча. Поставила бутылку на пол. — Я просто так. Посидеть. Чего ты боишься-то?
— Ничего я не боюсь, — он отодвинулся, но недалеко. Мешала стена.
— Тогда чего гонишь? — она повернулась к нему, и в полумраке её глаза блестели по-кошачьи. — Я ж не кусаюсь.
Она засмеялась тихо, грудью, и этот смех прошёл по нему, как по струне.
Юрий молчал. Смотрел в пол. И в голове у него было пусто и шумно одновременно.
А Ольга смотрела на него и знала: Ещё чуть-чуть — и сломается. Ещё чуть-чуть — и забудет он и про жену, и про ребёнка, и про всё на свете.
— Юра, — позвала она шёпотом, впервые по имени. — Юрочка...
Он поднял голову. И в глазах у него была такая мука, что Ольга на миг испугалась. Но только на миг. А потом потянулась к нему губами — медленно, не отводя взгляда, и положила руку ему на колено, тёплую, мягкую, настойчивую.
В конюшне фыркнула лошадь, заворочалась в стойле.
А в избе у Светланы гармонист играл «Страдания», и пьяные голоса тянули:
«Вы страданья, мои страданья,
Не на радость вы мне, а на горе...»
Светлана вышла на крыльцо, глянула на тёмную улицу, покачала головой.
— Пропала девка, — сказала она громко, в пустоту. — Совсем пропала.
И перекрестилась, глядя в сторону конюшни. Хотя какая уж тут молитва, когда сердце чует беду...
Продолжение следует...