оглавление канала, часть 1-я
Не успела я сделать и шага, как туман вокруг стал сгущаться и темнеть, словно настала ночь. Я растерянно оглянулась. Ни следа кузницы, деревьев или травы под ногами. Только глухая ватная тишина, от которой у меня мороз пошёл по коже.
Мне показалось, что я повисла в пустоте, из которой когда-то потом Творец всё и создаст. А я… Я чувствовала себя малой песчинкой, которую неизвестно как занесло в эту пустоту.
Но хуже всего было то, что моё сознание стало расплываться, будто чернильная клякса на промокашке. Это безвременье меня растворяло, расщепляя на мелкие кусочки, которые были когда-то Василисой, и я уже не могла ни сосредоточиться, ни послать мысленный призыв.
Непроизвольно моя рука полезла внутрь куртки, где свёрнутым лежал тот самый лист. Я вцепилась в него, как в последнюю реальную опору в этой пустоте, чувствуя, как его тепло согревает мне начавшее оледеневать сердце.
Но выхода я по-прежнему не видела.
Отчаяние стало подбираться ко мне, словно хищник в темноте, уже царапая моё сознание своими отравленными коготками. Впору было заорать во всё горло: «Караул! Спасите!» Вот только у меня были большие сомнения, что меня кто-нибудь услышит.
Вспомнились слова Прасковьи:
— Вернуться оттуда будет сложнее, чем попасть туда…
Да что мне от этого?! Теперь-то! Здесь, где нет ни опоры, ни света, а только одна бездушная пустота!
И вдруг мне вспомнилось, как однажды, в далёком детстве, я задержалась в лесу, куда отправилась с местной детворой за ягодами. Увлеклась и отбилась от стайки таких же, как я, сорванцов. И не заметила, как наступила ночь. Она как-то резко залила тайгу, и только несколько искорок звёзд были видны над головой между могучих крон деревьев. А внизу — кромешная тьма.
Было страшно и жутко так, что мне казалось, будто меня уже и вовсе нет и уже больше никогда не будет. И тогда я запела. Тихонько, дрожащим голоском выводя слова глупой детской песенки про жирафа.
По этой самой песенке меня тогда и нашла бабуля.
И я запела. Тихонько, сначала только себе под нос, нашу с Зойкой любимую песню.
— По тропинке снежком запорошенной, были встречи у нас горячи…
Звука голоса почти не было слышно. Да и вообще, это был даже не голос, а какое-то непонятное жалкое блеяние.
Но я не останавливалась, выводя строфу за строфой, больше уже ни на что не рассчитывая и ничего не ожидая, стараясь полностью отдаться этой незатейливой мелодии.
И вдруг после второго куплета я увидела слабый зеленоватый отблеск. Совсем небольшой, похожий даже не на отблеск, а на хвостик тоненькой ниточки. Радоваться не спешила, совершенно не уверенная, что мне это просто не показалось. Но светящаяся ниточка не пропадала, мелькнула в тумане ещё раз, а потом ещё.
Продолжая петь, я сделала шаг, потом ещё один, пока не увидела устойчивое свечение тонкой нити, уходящей куда-то в туман.
Сердце забилось чуть сильнее. Зойка! Никто, кроме неё, не мог откликнуться на эту песню. Но, как?!
Я постаралась не удивляться и не задавать вопросов, просто продолжала петь и медленно идти за едва уловимым зеленоватым светом.
Песня закончилась, и свет стал угасать. И тогда я запела опять. Голос уже звучал уверенно и сильно, и свет вновь вспыхнул.
Сколько времени я так пробиралась в этом тумане — сказать не могу. Но я спела песню не меньше десяти раз.
Голос стал хрипнуть, а я с тоской думала, что вот, когда я не смогу больше петь, то сразу же потеряю этот путеводный свет, и тогда…
Голос совсем сел, и из горла вырывался уже только какой-то неясный сип. И свет стал гаснуть. У меня уже почти не оставалось сил, да и у Зойки, видно, тоже.
Я сделала ещё несколько торопливых шагов в том направлении, где в последний раз вспыхнул слабый отблеск, и остановилась.
Меня опять окружала стена холодного серого тумана. Я до крови закусила губу, чтобы не разреветься злыми, бесполезными слезами. Это сейчас было не только бесполезно, но и совсем некстати.
Сделала пару глубоких вдохов и выдохов. Но облегчения не почувствовала, потому что то, что меня окружало, не было привычным мне воздухом. Казалось, я нахожусь в очень тесном закрытом пространстве.
Так, спокойно. Сейчас ещё немного постою и опять начну петь. Только бы сделать хотя бы совсем малюсенький глоток воды. Но воды не было, и слёз не было. И не было больше никаких сил и эмоций.
Мне начало казаться, что это чёртово ничто уже почти победило.
Я чувствовала, как меня охватывает какое-то пустое безразличие, и даже лист металла, свёрнутый в моём кармане, больше не приносил ни тепла, ни надежды.
И тут туманная завеса впереди слегка поредела, и из неё вынырнула… волчья морда!
Это было так неожиданно, что я невольно отпрянула назад.
Могучий зверь с тёмно-серой шерстью и нереально синими глазами! Он стоял прямо передо мной и смотрел внимательно, почти оценивающе строго. Затем медленно развернулся и неспешно потрусил вперёд.
Несколько мгновений я, будто заворожённая, смотрела ему вслед, пока туман не начал затягивать его фигуру.
А потом, точно очнувшись от сковавшего меня оцепенения, поспешно последовала за ним.
Я не видела, но чувствовала, как почва под ногами шла на спуск, и вскоре я шагнула в воду. Волк вдруг сделал большой скачок и скрылся из вида. В первое мгновение я растерялась. А потом торопливо сделала ещё пару шагов в том же направлении и остановилась.
Оставил меня? Сейчас?
Но тут туман начал редеть. И вскоре я могла разглядеть проступающие из-за мутноватой завесы расплывчатые контуры пожелтевшего камыша у самого берега и плоский камень, врезающийся острым краем в неподвижную гладь озера.
Мне пришлось сделать ещё несколько шагов, чтобы оказаться на берегу. Тут ничего не изменилось. Все стояли на прежних местах, и мне даже показалось — в прежних позах. Словно меня не было здесь не дольше нескольких секунд.
Ставр напряжённо смотрел на меня, как будто ожидая ответа на незаданный вопрос. Во взгляде Прасковьи были облегчение и торжество. Точно я была её любимой ученицей и только что с честью выдержала трудный экзамен.
Иван смотрел на меня внимательно и настороженно, чуть склонив набок голову. Едва я вышла на берег, он мотнул головой, давая знак Максиму, и тот быстро прошёл и встал у Зойки за спиной, готовый по малейшему сигналу действовать решительно.
Но я заметила, что в глазах сестры что-то изменилось. Там уже не было ни пустоты, ни безразличия. Скорее, она старалась изо всех сил поддерживать эту иллюзию. На мгновение мы встретились с ней взглядами. Её взгляд словно говорил: «Только подай знак...»
Не высказать, какое облегчение я почувствовала при этом! Значит, Зойка всё это время очень искусно притворялась. Ну конечно! Иначе как бы она смогла отозваться на мою песню!
Я выдохнула и сделала ещё несколько шагов по направлению к братьям Михайловым.
Старший спросил, от волнения облизывая губы:
— Ну что скажешь? Удалось тебе изменить то, что должно?
Я на мгновение задумалась, кивнула головой и ответила вполне искренне:
— Думаю, удалось... По крайней мере, время я потратила не впустую. — Голос был ещё хрипловатый, но это не помешало мне, изобразив очень натуральную озабоченность, произнести с сомнением: — Впрочем... Мы сейчас это проверим.
Я достала из внутреннего кармана куртки лист, завёрнутый в кусок льняной ткани. Одним быстрым рывком сдёрнула с него бечёвку. Металл медленно развернулся, тускло сверкнув в расплывчатом дневном свете.
Позади сдавленно охнула Прасковья.
Ставр, всё ещё стоявший на краю камня, сделал несколько напряжённых шагов ко мне, словно готовясь кинуться вперёд.
«...Он — начало и конец всего, он — меч и он же — стило, смотря по тому, кто и как сумеет обернуть его силу...» Слова прадеда звучали во мне, будто боевой клич. Я мысленно попросила: «Предки мои, не отступитесь. Помогите принять правильное решение».
Мне показалось, что неясным холодком чьего-то незримого присутствия мне обдало спину.
Не оглядываясь, я знала: они все стояли там, за моими плечами. И больше того — они всегда там стояли. Воины и землепашцы, плотогоны и кузнецы. Молчаливые, суровые, могучие, словно вековые деревья, чьи корни — сама суть этого мира. Я больше не была малой песчинкой, затерянной без пути в этой жизни. Я была их частью.