Город назывался Камышин. Он стоял на Волге, как стоят все такие города: немного криво, немного устало. Как пьяный мужик, который опирается о фонарный столб и не понимает, домой ему идти или уже незачем. Заводы гудели. Не всегда. Иногда они замолкали на несколько дней, и тогда в воздухе повисала такая тишина, что люди начинали беспокоиться. Потому что когда заводы молчат, значит, что-то не так. Значит, закончились деньги, уголь или смысл.
В октябре девяностого тишина уже стала нормой. Советский Союз умирал. Не красиво, не торжественно, а так, как умирают старые больные люди в коммунальных квартирах: медленно, с запахом, с ощущением, что никто особенно не торопится приходить. На рынках появились кооператоры с золотыми цепями. В подъездах лежали шприцы. На стенах появились надписи, которых раньше не было. Милиция ходила парами и смотрела в другую сторону, потому что так было выгоднее.
В этом городе жил Андрей Воронцов. Ему было двадцать восемь лет, но выглядел он на тридцать пять. Не потому что болел, а потому что два года провёл там, где люди стареют быстро. В горах, в засадах, в темноте, где каждый куст мог оказаться последним, что ты видишь в жизни. Афганистан. Он вернулся в восемьдесят восьмом и молчал. Пил немного, но не так, как многие другие. Не до скотского состояния, а просто чтобы ночью не снились горы.
Работал Андрей на заводе, в ремонтном цехе. Руки у него были хорошие, он мог починить почти всё. Соседи его побаивались. Не потому что он был агрессивным, а потому что был тихим, а тихие страшнее. Его глаза были цвета октябрьской «Волги» — серые, глубокие, и в них иногда мелькало что-то такое, от чего люди инстинктивно отводили взгляд. Те, кто это видел, не могли объяснить, что именно. Просто что-то. Как будто за стеклом сидит зверь и смотрит на тебя. Спокойно. Без злобы. Просто смотрит.
Но была одна вещь, которая делала его живым. Елена. Он познакомился с ней ещё до армии. Ей было восемнадцать, ему — двадцать три. Она работала в библиотеке, сидела за стойкой и выдавала книги людям, которые их почти не брали. Андрей зашёл случайно, чтобы спрятаться от дождя. Она подняла голову, посмотрела на него и спросила:
— Вы за книгой или просто так?
— Просто так, — честно ответил он.
Она не прогнала. Потом была осень, долгая и рыжая, с запахом прелых листьев и дешёвого вина, которое они пили на набережной. Потом была зима с первым снегом. Потом он уехал в армию, его призвали в феврале. Она сказала:
— Буду писать каждую неделю.
Он не поверил. Но она писала каждую неделю. Два года подряд. Восемьдесят семь писем. Он считал. Каждое читал по несколько раз. В Афганистане, в горах, в землянках, где воняло соляркой и кровью, эти письма были единственным доказательством того, что где-то существует другой мир. Мир без войны. Мир, где люди ходят в библиотеки и пьют вино на набережной. Мир, где его ждут.
Когда он вернулся, она стояла на перроне. Увидела его, и что-то сломалось в её лице. Не от ужаса, а от понимания. Она видела, что он изменился. Что там что-то случилось. Что он привёз с собой что-то тяжёлое, чему нет названия. Она не спросила ни о чём. Просто взяла его руку. Крепко. Как будто говоря: «Я знаю. Не отпущу».
Два года после его возвращения они жили осторожно. Как люди, которые несут полный стакан воды: медленно, боясь расплескать. Он работал, она работала. Перевелась из библиотеки в больницу санитаркой, потому что там платили чуть больше. Иногда он просыпался ночью от кошмара, и она лежала рядом. Не спала, просто держала его за руку. Не говорила ничего. Просто была рядом. Этого хватало.
Они снимали комнату в пятиэтажке на улице Мичурина. Окна выходили на Волгу. Далеко, но всё равно было видно. По вечерам он иногда садился у окна и смотрел на воду. Она приносила чай.
— О чём думаешь? — спрашивала иногда.
— Ни о чём.
Она знала, что это неправда, но не настаивала. В августе девяностого он сделал ей предложение. Некрасиво, не было денег на кольцо. Просто сидели на кухне, ели картошку с луком, и он вдруг сказал:
— Давай поженимся.
Она посмотрела на него долго, потом спросила:
— Ты уверен?
— Да.
Она улыбнулась такой улыбкой, от которой у него что-то сжималось в груди.
— Тогда давай.
Свадьбу назначили на ноябрь. Он ещё не знал, что она носит под сердцем их ребёнка. Три месяца. Хотела сказать на свадьбе, как сюрприз. Она не успела.
Это случилось в пятницу, пятнадцатого октября. Погода была такой, какой и должна быть погода в этом городе в это время года: серое небо, холодный ветер с Волги, мелкий дождь, который не льёт, а висит в воздухе, как взвесь. Асфальт был мокрый и тёмный, как старая кровь.
Елена возвращалась с работы. Смена закончилась в восемь вечера. Автобус не ходил, сломался. Бывало такое. Она шла пешком через парк. Три квартала. Обычная дорога, которой она ходила уже второй год. Андрей ждал дома, разогревал суп, смотрел на часы. Их было трое. Максим Дроздов, двадцать два года, сын заместителя начальника городского УБД, полковника Дроздова. Учился в юридическом институте, точнее, числился. Ездил на отцовской «Волге», смотрел на людей так, как смотрят на вещи.
Костя Рябов, двадцать лет, сын прокурора района. Тихий снаружи, внутри гнилой насквозь. Улыбался постоянно, эта улыбка была хуже любой злобы. Витька Сомов, двадцать три года, сам по себе никто, просто дружил с нужными людьми. Из тех, кто делает то, что делают другие, и потом говорит: «Я просто смотрел». Они были пьяны. Не сильно, ровно настолько, чтобы перестать думать о последствиях. Возвращались с вечеринки. Дроздов вёл машину. Они увидели её в парке, решили развлечься. Потом началось всё остальное...
Андрей начал беспокоиться в половине десятого. В десять вышел на улицу. В половине одиннадцатого нашёл её в парке. Он не закричал, он вообще не издал ни звука. Просто опустился рядом на колени, взял её руку, холодную уже, мокрую от дождя, и сидел. Долго. Дождь шёл, фонари горели, где-то далеко гудел завод — такой привычный звук, что его почти не слышно. Он держал её руку. И внутри что-то кончилось. Не сломалось. Именно кончилось. Как кончается топливо. Тихо, без взрыва. Просто стрелка падает до нуля, и двигатель глохнет.
Потом была милиция. Протоколы, вопросы. Дежурный следователь, лет сорока пяти, с равнодушными глазами и перегаром. Записывал что-то в бланк и не смотрел на Андрея.
— Вы кем ей приходитесь?
— Женихом.
— Значит, не родственник. Родственники есть?
— Мать. В Саратове.
— Понятно.
Пауза. Следователь почесал ухо карандашом.
— Нападавших видели?
— Нет.
— Свидетели есть?
— Не знаю.
— Ну, разберёмся.
По тому, как он это сказал — «разберёмся», — Андрей понял всё. Утром он пришёл снова. К другому следователю. Молодому, нервному. Тот смотрел куда-то в сторону.
— По делу Соколовой. Что-нибудь?
— Работаем.
— Есть подозреваемые?
Пауза.
— Пока устанавливаем обстоятельства.
— Сколько это займёт?
— Столько, сколько нужно.
Андрей смотрел на него молча секунд десять. Следователь начал нервно перебирать бумаги.
— Вы можете идти. Если будут новости, сообщим.
Новостей не было неделю. Потом две. Потом Андрей узнал сам. Он узнал через соседа, Пашу Дёмина, который работал водителем в горотделе милиции и знал всё, что происходит в отделе, потому что водители всегда знают больше, чем думают начальники. Паша пришёл к нему вечером. Поставил на стол бутылку водки. Налил два стакана. Выпил свой. Долго молчал. Потом сказал:
— Андрюх, ты слушать будешь? Слушай молча. Я тебе скажу, потому что ты должен знать. Но после этого разговора я ничего не говорил.
Андрей смотрел на него.
— Говори.
Паша сказал:
— Дроздов, Рябов, Сомов. Их установили на следующий день. Нашлись свидетели, видели машину. Дроздов оставил на месте портсигар с монограммой. Монограмма «МД». Следователь, который вёл дело, составил рапорт. Передал наверх. Через сутки дело передали другому следователю. Потом ещё одному. Потом рапорт с именами исчез. Физически исчез из папки. Вместо него появился другой. «Нападавшие не установлены. Следствие продолжается». Полковник Дроздов провёл одну встречу с начальником УБД. Прокурор Рябов провёл одну встречу с районным прокурором. После этих встреч дело перестало существовать. Трое были в городе. Ходили по улицам. Дроздов на прошлой неделе был замечен на дне рождения в ресторане «Волга». Смеялся, пил, обнимал девушек.
Андрей выслушал всё это. Налил себе стакан, выпил. Поставил стакан на стол. Встал. Подошёл к окну. За окном темнота. «Волга» где-то там, за домами. Не видно, но чувствуется. Холодная, тёмная, вечная.
— Уходи, Паша, — тихо сказал он.
— Андрюх...
— Уходи.
Паша ушёл. Андрей стоял у окна долго. Думал о ней. О том, как она улыбалась. О том, как держала его руку на перроне. О том, как говорила: «Я знаю, что у тебя там было. Не надо рассказывать. Просто будь здесь». Думал о ребёнке, которого он не знал. Врач сказал потом в морге буднично, как будто речь шла о неодушевлённом предмете:
— Беременность двенадцать недель.
Двенадцать недель. Три месяца. Она знала. Всё это время знала. И молчала. Хотела сказать в ноябре, на свадьбе. Что-то изменилось в нём в ту ночь. Не сразу. Медленно, как меняется температура, когда вода ещё не замёрзла, но уже стала другой. Опасной. Непрозрачной. Он не плакал. Слезы кончились, он не знал когда. Может, ещё в Афганистане. Там тоже умирали люди, которых он любил. Там тоже была несправедливость. Но там была война. Там было понятно. Здесь же был мирный город. Здесь был мокрый парк. Здесь были трое молодых людей в чьих-то дорогих машинах. Здесь были следователи, которые прячут рапорты. Здесь была система, которая жрёт людей и не давится.
Он смотрел в темноту. И в темноте что-то смотрело на него в ответ. Неделю он ходил на работу. Механически. Брал инструменты, делал что нужно. Обедал в заводской столовой. Возвращался домой. Садился у окна. Смотрел на темноту. Люди замечали, но не говорили ничего. Что скажешь человеку, у которого вот это в глазах? Такое не лечится словами. Мастер цеха Иваныч, пятидесятилетний мужик с руками, похожими на лопаты, однажды остановился рядом, посмотрел.
— Тяжело?
— Нормально.
Иваныч помолчал.
— Ты держись.
И ушёл. Больше не подходил. Понимал: держаться Воронцов будет сам. По-другому не умеет.
На десятый день Андрей пошёл к прокурору. Записался на приём. Прождал три часа. Зашёл. Районный прокурор Рябов Геннадий Викторович, пятидесятилетний, отец одного из троих, сидел за столом и смотрел на него без всякого выражения.
— По какому вопросу?
— По делу Соколовой Елены. Убита пятнадцатого октября в парке Ленина. Дело закрыто без установления виновных?
— Нет. Следствие остановлено.
— Нападавшие известны. Их имена были в рапорте следователя Карпенко. Рапорт исчез.
Пауза. Прокурор смотрел на него. Без страха. Скорее, с лёгким раздражением. Как смотрят на надоедливую муху.
— Вы кем ей приходились?
— Женихом.
— Значит, не имеете юридического права требовать сведения по делу. Вам следует обратиться к родственникам. Они могут подать жалобу официально.
— Мать уже подала. Две жалобы. Ответа нет.
— Жалобы рассматриваются в установленные законом сроки.
Андрей смотрел на него долго.
— Ваш сын был там, — тихо сказал он.
Ни один мускул не дрогнул на лице прокурора.
— Прошу вас покинуть кабинет. Охрана!
В коридоре его взяли двое. Молодые, крепкие, в форме. Вывели под руки. Не грубо, но твёрдо. Выставили на улицу.
— Ещё раз придёшь — задержим за хулиганство, — сказал один. — Понял?
Андрей смотрел на него.
— Понял, — сказал он.
И ушёл.
В тот вечер он не пошёл домой. Зашёл в рюмочную на углу Строителей и Коммунистической. Сел. Выпил двести граммов. Смотрел в стол. Рядом оказался мужик лет пятидесяти. Красный нос, мутные глаза, добродушный вид.
— Чего с мордой?
— Так.
— Проблемы?
— Да.
— Серьёзные?
Андрей поднял на него взгляд.
— Серьёзнее некуда.
Мужик, видимо, что-то почувствовал в этих словах. Помолчал, потом тихонько пересел подальше.
Потом была ночь. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Рядом пусто. Её подушка, её запах ещё немного оставался, слабел с каждым днём. Скоро совсем уйдёт. Он думал: система не даст справедливости. Это было ясно. Это было понятно ещё в Афганистане, когда их бросали в рейды без нормального прикрытия, когда гибли люди, а в штабе составляли красивые донесения. Система всегда прикрывала сама себя. Значит, не система. Значит, он.
Это решение пришло не как ярость, не как крик, не как удар кулаком по стене. Просто, тихо, как приходит понимание очевидного, как приходит рассвет: постепенно, неотвратимо. Он принял его спокойно, и сразу стало немного легче. Как всегда, когда есть задача. В Афганистане он знал: пока есть задача, ты живёшь. Когда задачи нет, тогда можно умереть. Не от пули, от пустоты. Теперь задача была.
На следующий день он написал три письма. Коротких, без лирики. Первое — Сергею Климову. Адрес был, Сергей остался в Тольятти после дембеля, работал сторожем на складе. Последний раз виделись полгода назад. Второе — Игорю Лаврину. Тот жил в Балаково. Чем занимался, Андрей не знал точно. Что-то тёмное, наверное. Игорь по-другому не умел. Третье — Степану Миронову. Мирон был в самом Камышине. Андрей это знал. Они иногда пересекались. Степан работал грузчиком на речном порту. В письмах было одно и то же: «Нужна помощь. Приедь, если можешь. Если не можешь, я пойму. Андрей». Больше ничего. Они поймут.
Пока писем не было, он начал собирать информацию сам. Не спеша. Методично. Как готовиться к рейду. Первое правило разведчика: прежде чем действовать, знай всё о враге. Дроздов Максим Алексеевич. Отец — полковник Дроздов Алексей Иванович, заместитель начальника УБД по оперативной работе. Живут на улице Набережной, дом 7. Кирпичный дом, квартира на четвёртом этаже. Нерядовая пятиэтажка. Настоящий дом для партийных работников. Три комнаты. «Волга», серая, во дворе. Личная, отцовская. Максим также иногда ездит на чёрной «девятке», откуда взялась — неизвестно. Максим в институте на третьем курсе, занятия посещает нерегулярно, часто бывает в ресторане «Волга» или в кооперативном кафе «Парус» на Ленинском проспекте. Компания всегда одна и та же: несколько молодых людей из похожих семей. Не боится никого. Это чувствуется. В том, как ходит. В том, как смотрит. Привык, что всё можно.
Рябов Константин Геннадьевич. Тихий. Незаметный. Если бы не фамилия, никто бы не обратил внимания. Работает в юридической консультации. Папа устроил. Живёт отдельно от родителей. Снимает квартиру на Советской улице. Это Андрей узнал через Пашу Дёмина, который снова помог. На этот раз нехотя, с нехорошим предчувствием.
— Зачем тебе это, Андрюх?
— Просто хочу знать.
— Просто не бывает. Паша, это не твоё.
Паша смотрел на него долго. Потом вздохнул и сказал то, что знал.
Сомов Виктор Олегович. Живёт у родителей на Пролетарской. Нигде не работает. Отец — рядовой инженер на заводе ЖБИ. Мать — учительница. Сам по себе никто. В той компании оказался случайно. Отдалённое знакомство с Рябовым через общих приятелей. Был там той ночью просто потому, что взяли. Пьёт. Последние две недели пьёт особенно. Андрей выяснил это через одного человека, который живёт в соседнем доме. Из рюмочной вылезает пьяный, идёт домой, снова идёт в рюмочную. Совесть, что ли? Или просто страх?
Андрей наблюдал за ними несколько дней. Издалека. Осторожно. Два года афганской разведки не проходят зря. Он умел быть незаметным так, что люди смотрели сквозь него. Видел, как Дроздов смеётся в кафе с друзьями. Видел, как Рябов спокойно идёт на работу. Видел, как Сомов сидит на лавочке у подъезда и смотрит в землю. Ждал.
Климов приехал первым, через четыре дня. Пришёл вечером. Позвонил в дверь. Когда Андрей открыл, Сергей стоял в коридоре с дорожной сумкой. Смотрел спокойно. Глаза светлые, почти прозрачные. Тихий человек. Страшный человек.
— Рассказывай, — сказал он и больше ничего.
Андрей рассказал. Всё. Без лишних слов, без эмоций. Факты. Климов слушал, не перебивая. Потом долго молчал.
— Сколько их?
— Трое. Плюс система за ними.
— Когда остальные?
— Лаврин завтра. Мирон, он здесь. Найдем.
Климов кивнул. Достал из сумки плоскую флягу. Налил в два стакана, без спроса, просто знал, что нужно.
— За неё, — тихо сказал он.
Они выпили. Больше про Лену не говорили. Не нужно было.
Лаврин появился на следующий день. Не на поезде, на попутке. Влетел в квартиру, как порыв ветра, оглядел всё быстрым взглядом, обнял Андрея коротко, по-мужски, и сел за стол.
— Кто? — спросил сразу.
Андрей объяснил. Игорь Лаврин был худым, быстрым, с вечно прищуренными глазами и улыбкой, которая могла означать всё что угодно. В Афганистане его называли Бесом. Не за злость, а за то, что он мог оказаться везде и нигде. Умел входить в любую компанию, говорить с любым человеком, узнавать, что нужно, и исчезать, не оставив следа. После армии он не стал честным человеком, крутился в полутёмных делах, знал людей, которые знали людей. Именно поэтому он был здесь нужен.
— Система прикрывает, значит, — сказал он, выслушав. — Серьёзно?
— Да.
— У меня в Камышине есть один человек. Он в горотделе работает. Не следователь, просто инспектор. Но знает, что происходит внутри. Через него можно прощупать, насколько глубоко всё зарыто. Осторожно.
— Обижаешь?
Игорь усмехнулся. Без веселья.
Миронова нашли в тот же вечер. Андрей знал, где он живёт. Степан Миронов открыл дверь, увидел Андрея и Климова, посмотрел на них секунду. Потом посторонился.
— Заходите.
В маленькой однушке было чисто, неожиданно чисто для человека его размеров и рода занятий. На полке стояла иконка. Небольшая, в деревянной рамке. Богородица. Миронов по прозвищу Кувалда был огромен. Метр девяносто. Плечи, как у быка. Руки, которые, казалось, предназначены для совершенно других масштабов. Голос тихий, немного хриплый. Говорил мало. Думал долго, но верно. В Афганистане он дважды тащил раненых на себе. Под огнём, по горной тропе, несколько километров. Один раз — двух сразу. Люди, которых он вытащил, живы. Сам — с пулей в правом плече, которая осталась там навсегда. Хирурги не стали доставать.
Когда Андрей рассказал, Миронов сидел, не двигаясь. Смотрел на стол. Потом поднял глаза.
— Что нужно делать?
— Пока ждать и смотреть. Потом будет работа.
— Я здесь.
Четыре человека. Стол. Карта города. Обычная, туристическая, купленная в киоске. Климов смотрел на карту с таким же выражением, с каким смотрел на что угодно. Спокойно, внимательно. Как будто считывал информацию, невидимую остальным. Лаврин уже что-то набрасывал в своём блокноте. Адреса, имена, связи. Его ручка двигалась быстро. Миронов сидел, сложив руки. Ждал. Андрей смотрел на карту. На жёлтые прямоугольники кварталов. На синюю полосу Волги. Где-то там трое. Живые. Спокойные. Ненадолго.
— Правила, — сказал Андрей. — Слушайте.
Все посмотрели на него.
— Первое. Никакой самодеятельности. Всё через меня. Второе. Гражданские не трогаем. Если кто-то мешает, уходим, не лезем. Третье. Следов не оставлять. Четвёртое. Цель — справедливость, не садизм. Мы не они.
Пауза.
— Понятно?
— Понятно, — сказал Климов.
— Понятно, — сказал Лаврин.
— Понятно, — сказал Миронов.
Было тихо. За окном ветер. Где-то далеко гул реки. Волки собрались. Первым делом — информация. Лаврин вышел на своего человека в горотделе. Встреча в гараже на краю Заречного района. Туман, запах масла и ржавого металла, лампочка без абажура на крючке. Человека звали Толик, инспектор ДПС, лет тридцати пяти, нервный, с большими ушами и постоянно бегающим взглядом. Денег не просил, боялся. Говорил, потому что понимал: с Лавриным лучше говорить, чем не говорить.
— Дело Соколовой, — сказал Лаврин. — Что знаешь?
Толика свело губы.
— Это горячая тема. Серьёзно горячая.
— Я не прошу лезть в огонь. Просто расскажи.
— Дроздов-старший лично ездил к начальнику. Сам Харченко, начальник УВД, отдал приказ. Дело передали Зимину. Это такой следователь, он специализируется на закапывании. Рапорт Карпенко изъяли, Карпенко перевели на другой участок. Он, кстати, пить начал, видел его на прошлой неделе.
— Свидетели?
— Были двое, пара, гуляла в парке, видели машину. Их вызвали, поговорили. Теперь они говорят, что ничего не видели.
— Как поговорили?
Толик промолчал. Понятно было и без слов.
— Что по самим фигурантам?
— Дроздов ведёт себя, как обычно. Не нервничает. Рябов тоже.
— Сомов?
Толик на секунду замялся.
— Сомов пьёт. Говорят, что-то с ним не то.
— Что именно?
— Не знаю точно. Соседи говорят, кричит ночью. Один раз скорую вызывали.
Лаврин кивнул.
— Это всё?
— Андрей... — Толик посмотрел в сторону. — Ты передай своему, что я ничего не говорил.
— Ты ничего не говорил.
Лаврин принёс информацию вечером. Они сидели в той же квартире. Климов слушал у окна, стоя. Миронов — на стуле, как всегда. Андрей устал.
— Значит, Карпенко, — сказал Андрей, когда Лаврин закончил. — Следователь, которого убрали. Он видел рапорт. Он видел доказательства. Пьёт. Может быть, сговорчив. Или напуган. Или и то, и другое.
Андрей подумал.
— Найди его, поговорим.
Карпенко нашёлся легко. Участок на окраине, деревянный барак, переоборудованный под опорный пункт. Следователь Карпенко теперь был никакой не следователь, просто участковый. Понижение было публичным и унизительным. Все всё понимали. Андрей пришёл один. Вечером, когда участок уже почти закрывался. Карпенко, лет сорока, раньше, наверное, был крепким мужиком, сейчас осунувшийся, с серым лицом и руками, которые чуть подрагивали. Запах не то чтобы перегар, но близко. Увидел Андрея, что-то в глазах: узнавание, страх, трудно сказать.
— Вы по какому вопросу?
— Соколова Елена, пятнадцатое октября.
Карпенко стал ещё серее.
— Я по этому делу больше не...
— Знаю. Сядьте, пожалуйста.
Карпенко сел. Механически. Как будто ноги не держали.
— Вы составляли рапорт с именами подозреваемых? — тихо спросил Андрей. — В рапорте были Дроздов, Рябов, Сомов. Рапорт исчез. Вас перевели.
Молчание.
— Я не прошу вас ничего официального, — продолжал Андрей. — Я не прошу давать показания. Просто скажите мне, что вы знаете, что нашли, что там было.
Карпенко смотрел на него долго.
— Если я скажу, они узнают. У них везде есть.
— Не узнают.
— Вы не понимаете, как это работает.
— Я был в Афганистане два года, — перебил Андрей. Тихо, без давления. — Меня там пытали, я вытаскивал людей из-под обстрела, я хоронил своего брата, я знаю, как работают системы, которые едят людей.
Пауза.
— Это была моя невеста, и это был мой ребёнок, о котором я не знал.
Карпенко опустил голову, молчал минуту, потом, тихо глядя в стол, заговорил:
— Там был портсигар. Серебряный. С монограммой «МД». Нашли на месте. Ещё следы шин. «Волга». Характерный рисунок протектора. И один свидетель. Парень семнадцати лет. На велосипеде ехал. Видел их, выходящими из парка. Троих. Описание совпадало. Я составил рапорт. Мне его вернули через день с пометкой «Доработать». Я не понял. Потом вызвал Харченко лично. После этого меня перевели в тот же день. Рапорт... — Он остановился. — Рапорт забрал Зимин. Сказал: «Для работы с материалами». Я больше его не видел.
— Свидетель. Парень семнадцати лет. Имя?
— Мальчишка. Лёшка Потапов. Живёт на Первомайской. Я сам испугался его вызывать повторно, после того, как меня перевели. Боялся, что им займутся.
— Понятно.
Андрей встал.
— Спасибо, — сказал он.
Карпенко смотрел на него снизу вверх.
— Вы что, сами? — спросил он. Голос тихий, почти шёпот.
Андрей не ответил, застегнул куртку, пошёл к двери.
— Воронцов! — сказал Карпенко.
Андрей обернулся. Следователь смотрел на него. Что-то было в его глазах. Не страх уже, что-то другое.
— Я хотел бы, чтобы кто-нибудь это сделал.
Лёшку Потапова нашёл Лаврин, осторожно, издалека, через знакомых знакомых. Парень жил с матерью и бабкой. Семнадцать лет, тихий, занимался в техническом кружке в Доме пионеров. Лаврин установил наблюдение. Несколько дней смотрел, всё ли в порядке. Оказалось, нет. На третий день наблюдения Игорь позвонил Андрею.
— К нему приходили.
— Кто?
— Двое, в штатском, но по манере из отдела. Зашли, пробыли минут двадцать, ушли. Через час мать мальчишки вышла из подъезда, белая как мел.
— Когда это было?
— Вчера вечером.
— Слежку они оставили?
— Не вижу, но это не значит, что её нет.
Андрей думал.
— Возьми Мирона и аккуратно снимите периметр. Если чисто, я попробую поговорить с парнем один.
Встреча случилась случайной, намеренно случайной. Андрей вышел к нему у технического кружка, когда тот выходил.
— Лёша?
Парень обернулся, посмотрел настороженно.
— Я не из милиции, — сразу сказал Андрей. — Я жених Соколовой Лены. Просто поговорить.
Что-то изменилось в глазах парня. Не страх, что-то вроде стыда.
— Я не могу.
— Я знаю, что к тебе приходили. Знаю, что сказали. Я не прошу ничего официального. Просто расскажи мне, что ты видел.
Пауза. Долгая.
— Вы не понимаете. Они сказали, что если я буду говорить...
— Что? Они сделают?
Лёшка опустил голову, мял в руках шапку.
— Маме проблемы сделают. На работе. Она в горисполкоме работает. Машинисткой. Сказали, что уволят или хуже.
Андрей смотрел на него, чувствовал, как что-то сжимается. Не ярость, что-то холоднее.
— Значит, они к тебе приходили через неделю после того, как всё случилось?
— Да.
— До этого, когда следователь Карпенко приходил, ты ему рассказал правду?
Молчание.
— Да, — тихо.
— Что ты видел?
Лёшка смотрел куда-то в сторону. Голос тихий, как у человека, которого заставили выбирать между плохим и очень плохим.
— Я ехал на велосипеде через парк. Было темно, но фонарь на аллее горел. Я видел машину. «Волга», тёмная. Стояла у кустов. От кустов шли трое, быстро. Один высокий, в кожаной куртке. Второй поменьше, светловолосый. Третий, средний, шёл позади. Сели в машину, уехали. Я не понял сначала, что случилось, а потом услышал позади, где они шли... Кто-то лежал.
Голос у него сломался на последних словах.
— Я подошёл. Я... Я не знал, что делать. Я кричал. Потом прибежали люди.
Андрей молчал.
— Ты запомнил лицо? — спросил он.
— Высокого, который был в кожаной куртке. Он обернулся один раз, у машины. Я видел его лицо.
— Ты бы узнал его?
— Да.
Андрей смотрел на него. Семнадцатилетний мальчик. Видел убийц. Хотел сказать правду. Систему это не волновало. Она пришла и пригрозила его маме.
— Спасибо, Лёша, — сказал он. — Больше ничего не нужно. Уходи домой. С тобой и с мамой ничего не будет.
Парень смотрел на него.
— Вы правда так думаете?
— Я это обещаю.
Это обещание означало ещё одну задачу. Защитить мальчика и его мать. Держать это в голове. Андрей возвращался домой через заводской квартал. Мимо длинных заборов с облезшей краской, мимо серых пятиэтажек, мимо гаражей, из которых тянуло соляркой и металлом. Думал. Портсигар. Следы протекторов. Свидетель. Рапорт Карпенко. Это была доказательная база. Реальная, достаточная. Её уничтожили. Свидетеля запугали, следователей убрали. Дело похоронили. И трое убийц ходят по этому городу. Едят, пьют, смеются. Потому что папы — полковник и прокурор. Потому что власть здесь — это броня. Непробиваемая, пока ты внутри системы. Но снаружи... Снаружи броня имеет свойство ржаветь.
Вечером был разговор, который изменил масштаб всего. Лаврин пришёл с новой информацией, добытой через своего человека в городском криминальном мире. Тип по имени Хомяк, мелкий барыга, знал всё и всех. Рассказал кое-что интересное.
— Это не первый раз, — сказал Лаврин.
Все посмотрели на него. Тишина в комнате стала тяжелее.
— В восемьдесят девятом году, в июне, похожая история. Девушка, двадцать лет. Дочь рабочего с завода «Красный металлург». Её нашли в лесополосе за северным посёлком. Дело открыли, закрыли через месяц. Нападавшие не установлены.
— Это Дроздов? — спросил Андрей.
— Хомяк говорит, слухи были. Но слухи — это не доказательство. Никто не стал проверять. Или не смог.
— Имя девушки.
— Настя Орлова. Мать до сих пор живёт в городе. На Заводской улице.
Андрей смотрел в стол. Ещё одна. Должны. Значит, это была не случайность. Это была система. Их личная. Безнаказанность рождает повторение. Они знали, что им ничего не будет. Потому и не останавливались.
— Едем к матери Орловой, — сказал он.
Нина Орлова, женщина лет пятидесяти, высохшая, с глазами, в которых давно уже не было надежды. Жила одна. Открыла дверь на цепочке, посмотрела на Андрея.
— Чего надо?
— Я по поводу Насти.
Пауза. Что-то прошло по её лицу, быстро, как тень.
— Уходите.
— Подождите, я не из милиции. У меня тоже убили человека.
Долгое молчание за дверью. Потом цепочка снялась. Они сидели на кухне. Чай она не предложила. Сидела напротив, сложив руки, смотрела на него.
— Вы знаете, кто это был? — спросил Андрей.
— Знаю.
— Кто вам сказал?
— Соседка. Её муж тогда работал в горотделе. Она потом уехала, боялась. Но до отъезда сказала мне. Неофициально.
— Вы пытались что-то сделать?
— Пыталась.
Голос ровный, мёртвый, как говорят о том, о чём уже давно выплакали все слёзы.
— Ходила к следователю, потом в прокуратуру, потом написала в областное управление, потом написала в Москву, в Генеральную прокуратуру. Ответы приходили стандартные. «Ваше обращение рассмотрено, оснований для возбуждения дела не найдено».
— Они вас не трогали?
— Один раз приходили, двое. Сказали: дочь уже не вернёшь, зачем портить людям жизнь? Намекнули, что у меня есть сын, он тогда учился в ПТУ. Больше я никуда не ходила.
Андрей смотрел на неё.
— Значит, они ещё и сына под угрозу поставили?
— Да.
И это прошло. Им опять ничего не было.
— Ничего, — сказала она. — Живут. Максим Дроздов, говорят, собирается в Москву. Учится дальше. Папа поможет перевестись. В Москву.
Андрей почувствовал, как в груди что-то сжалось. Холодно, не больно. В Москву. Он не уйдёт. Той ночью он сидел у окна долго, думал о Лене. Не о мести, просто о ней. О том, как она улыбалась, о её руках. О том, как она умела молчать рядом, не пустым молчанием, а тёплым, живым. Достал из ящика стола её последнее письмо. Написала ещё, когда он был в армии. Самое последнее, из восемьдесят восьмого, перед его возвращением. «Жду тебя. Я не знаю, каким ты вернёшься, но я знаю, что буду рядом, пока ты не вспомнишь, что мир бывает добрым. Это я тебе обещаю. Твоя Лена».
Она выполнила обещание. Два года была рядом. Её убили подонки, которых система защищает. Он сложил письмо, убрал в ящик, закрыл. Встал, подошёл к шкафу. Открыл нижний отсек, где под старым одеялом лежало то, что привёз с демобилизации через знакомых. Неофициально. Официально не было ничего. Пистолет. ПМ. Обойма. Тяжёлый. Холодный. Он взял его, подержал. Положил обратно. Не время. Сначала всё знать. Потом время.
Сомов сломался первым. Не потому что они на него надавили. Он сломался сам, изнутри. Это было видно всем. Пил каждый день, ночью кричал. Что-то в нём не выдерживало. Лаврин установил за ним постоянное наблюдение. Докладывал каждый день. На двадцать пятый день после гибели Лены Сомов не ночевал дома. Ушёл вечером, вернулся под утро, пьяный до невменяемости, едва стоял. На двадцать шестой снова ушёл. На этот раз Лаврин проследил.
— Рюмочная на Ленинском. Сидел один три часа. Пил. Лаврин позвонил Андрею. — Он один. Пьяный, но в сознании. Скоро пойдёт домой. Через парк, судя по маршруту.
— Один?
— Один. Слежки нет.
Андрей подумал. Посмотрел на Миронова, который сидел напротив.
— Мирон, поедем.
Они перехватили Сомова в переулке Заречной. Андрей вышел навстречу. Один. Миронов остался в тени, на всякий случай. Сомов увидел его, остановился. Что-то в его глазах: пьяный туман, за которым страх.
— Воронцов, — сказал он, голос хриплый.
— Я.
Молчание.
— Ты меня...
— Нет, — сказал Андрей. — Не сейчас.
Сомов смотрел на него, ждал чего-то.
— Ты пьёшь уже почти месяц, — сказал Андрей. — Кричишь ночью, потому что совесть есть.
— Убери.
— Слушай.
Голос Андрея не повышался. Ровный, тихий.
— Ты там был, ты видел. Может, ты и не трогал, но ты был рядом и не остановил. Я знаю разницу. Но ты один из троих.
Сомов привалился к стене, лицо серое.
— Что тебе нужно?
— Правда. Полная. Как всё было, кто что делал, кто принял решение уйти, а не вызвать помощь.
Долгое молчание, ветер по переулку, запах мокрого асфальта.
— Если я скажу, это между мной и тобой. Ты же всё равно... Это зависит от тебя.
Ложь. Он знал, что это ложь. Но сначала информация. Сомов говорил долго, путано, с остановками, иногда сползая в бессмысленное бормотание. Тогда Андрей коротко говорил «дальше», и тот продолжал.
Они выехали с вечеринки у Дроздова, пили с пяти дня. Максим был заводилой, всегда был заводилой. Ехали мимо парка, Дроздов остановил машину. Увидел девушку на аллее. Сказал что-то, Сомов не хотел повторять. Они вышли. Сомов говорил, что пытался остановить. Может, правда, может, нет. Важно было другое. Когда всё случилось, она была ещё живая. Понимаешь? Ещё дышала. Андрей почувствовал, как что-то сдвинулось внутри. Холодное.
— И?
— Дроздов сказал: уходим. Рябов сказал: уходим. Я говорил, надо скорую. Дроздов сказал: если вызовешь скорую, скажу папе, что ты был организатором. Я...
Голос сломался.
— Я сел в машину.
Тишина.
— Она была ещё живая, — повторил Сомов. Тихо, почти беззвучно.
Если бы вызвали скорую... Андрей стоял в этом переулке и думал об этом. Если бы Сомов вызвал скорую, она могла выжить. Ребёнок мог выжить. Дроздов запретил. Рябов согласился. Сомов послушался.
— Лена ждала тебя, — тихо сказал Андрей. Не Сомову, никому. Или себе.
Потом посмотрел на Сомова.
— Иди домой, не пей сегодня. Утром уедь из города. Куда угодно, к родственникам, кому угодно. Уедь и не возвращайся несколько месяцев.
Сомов смотрел на него.
— Почему?
— Потому что здесь скоро будет нехорошо. Для всех, кто связан с этим делом.
— Ты что-то собираешься делать?
Андрей не ответил. Повернулся и пошёл. Миронов догнал его через квартал. Шли рядом молча.
— Слышал? — спросил Андрей.
— Да.
— Она была живая.
— Да.
Молчание. Шаги по мокрому асфальту.
— Мирон, ты всё ещё с нами?
Миронов посмотрел на него. В его глазах что-то тяжёлое. Не сомнение, боль.
— Андрей, ты мне жизнь спас в восемьдесят шестом под Кандагаром. Я с тобой, пока не скажешь уйти.
— Хорошо.
Они шли. Город вокруг тёмный, холодный, мокрый. Горели редкие фонари. Гудела вдали какая-то труба. Той же ночью Андрей долго не мог заснуть. «Она была ещё живая», — думал он об этом снова и снова. Три часа лежал и думал об этом. Потом встал, оделся, вышел на кухню. Закурил, хотя почти бросил после армии. За окном ночь, серая, беззвёздная. Он думал о ней, о том последнем часе её жизни. Одна в холодном парке. Не понимала, наверное, что происходит. Может, звала его, может, думала о ребёнке. Слезы не пришли. Давно уже не приходили. Внутри было что-то другое, твёрдое, холодное, как камень на морозе. Это уже не было местью. Месть — это горячее, это страсть. Это было другое. Это было правосудие.
На следующей неделе всё переменилось. Лаврин пришёл злой, что само по себе было редкостью. Игорь всегда был хладнокровным, сейчас не был.
— Они знают, — сказал он.
— Откуда?
— Не знаю. Может, Толик проболтался? Может, кто-то видел, как мы ходим? Харченко приказал установить за тобой наблюдение.
Андрей переварил это.
— За мной лично?
— За тобой. Плюс ищут связи. Кто приезжал, с кем общаешься.
— Климова и Мирона проверяли?
— Пока нет, но могут начать.
Андрей думал.
— Значит, время сжалось.
— Именно.
Был срочный совет. Климов слушал, как всегда, у окна, руки скрещены. Потом сказал:
— Меняем квартиру. Я снял угол в Заречном, на Трудовой улице. Старуха сдаёт, никому не интересно. Переезжаем.
— Оружие?
— У меня есть кое-что, — спокойно сказал Климов. — Припасено.
Андрей посмотрел на него, не спросил откуда. Некоторые вещи не требуют объяснений.
— Мирон, — сказал он, — тебя они могут знать как моего знакомого. Залечь, не светись.
— Понял.
— Лаврин, уйди на глубину. Продолжай сбор информации, но через вторые руки. Лично не встречайся ни с кем из своих контактов в горотделе.
— Сделаю.
— Карпенко надо предупредить, — добавил Андрей. — Если они начали активизироваться, он может быть под ударом. Он им мешает, как свидетель того, что рапорт существовал.
Лаврин кивнул.
— Займусь.