На следующее утро Андрей обнаружил наружное наблюдение. Двое молодых сидели в «Жигулях» напротив его дома. Старались выглядеть незаметно. Плохо получалось. Он вышел. Прошёл мимо машины. Сделал круг по кварталу. Вернулся другим путём. Они поехали следом. Примитивно. Либо специально не скрывались, чтобы он видел и пугался, либо были плохо обучены. Скорее всего, первое. Это был сигнал. «Мы за тобой. Сиди тихо». Андрей не испугался. Внутри ровно. Холодно. Он уже не боялся. Страх — это про будущее, про то, что можно потерять. У него больше не было ничего, что можно потерять. Только это задание.
Лаврин вернулся через двое суток. Похудел за это время, хотя куда было ещё худеть? Глаза живые. Острые.
— Есть кое-что важное.
— Говори.
— Дроздов собирается уехать через десять дней. В Москву, к дяде. Это брат полковника. Работает в МВД СССР. Как только Максим окажется в Москве, вытащить его оттуда будет невозможно. Там своя система. Там его папа не поможет. Дядя поможет. Он там.
— Рябов?
— Рябов никуда не едет. Но его папа провёл встречу с прокурором области. О чём неизвестно. Но после встречи к делу Соколовой снова начали проявлять интерес. Только теперь не для расследования, а для окончательного закрытия. Хотят закрыть за отсутствием состава преступления. Они закроют дело официально.
— Да, и тогда, даже если найдутся новые свидетели, будет трудно. Двойное закрытие. Когда?
— Зимин говорил до конца месяца.
Десять дней до отъезда Дроздова. До конца месяца — двадцать дней. Время кончалось. Климов выложил на стол карту города и тихо сказал:
— Нам нужно принять решение. Либо мы действуем сейчас, либо всё.
Все смотрели на Андрея. Андрей смотрел на карту, думал о Лене, о ребёнке, о Насте Орловой, о Нине Орловой с мёртвыми глазами, о Лёшке Потапове, которому угрожали, о Карпенко, который пьёт, о том, что если Дроздов уедет, не уедет никогда.
— Действуем, — сказал он.
Рябов-младший жил один. Это было их преимуществом. Лаврин три дня изучал его режим, скрупулёзно, как карту местности. Встаёт в семь, в половину девятого выходит на работу, идёт пешком, недалеко, пять минут. В один и тот же день ходит в одно и то же кафе на обед. Вечером или домой сразу, или в кино, редко. По субботам ездит к родителям. Один? Всегда один. Он вообще человек одиночный. Андрей обдумал это. Рябов не должен исчезнуть. Не должно быть тела. Не сразу. Должен быть разговор. Нужна информация. Что именно произошло? Кто принял какое решение? Кто с кем говорил потом? Как организовывалось давление на Карпенко? И ещё одно. Нужно было понять: у Рябова были записи? Бумаги, которые могут помочь или навредить?
— Ключи от квартиры, — сказал Андрей.
Лаврин усмехнулся, достал из кармана связку.
— Дубликат сделал вчера, пока хозяин был на работе. Слесарь знакомый.
Андрей посмотрел на него.
— Игорь, ты иногда пугаешь.
— Это комплимент.
Они вошли в квартиру Рябова ночью. Вдвоём, Андрей и Климов. Лаврин остался на улице. Миронов в резерве, у выхода со двора. Квартира небольшая, чистая, безликая. Как гостиничный номер. Ничего личного. Полки с юридической литературой. Стол с бумагами. Климов прошёл тихо, как тень. Проверил комнаты. Кивнул. Чисто. Они ждали. Рябов вернулся в одиннадцать вечера. Открыл дверь, нажал выключатель. Свет в прихожей не загорелся. Климов позаботился. Шаг в темноту. Андрей взял его за руку, спокойно, без рывка, и отвёл к стулу.
— Сядь!
Рябов сел. Дышал часто, но не орал. Видимо, понял сразу, что это не ограбление. Что-то в манере Андрея было неворовское.
— Кто вы?
— Воронцов. Жених Соколовой Лены.
Пауза. В темноте лицо Рябова было неразличимо, но Андрей чувствовал: там всё изменилось.
— Я...
— Молчи, пока я не спрошу, — спокойно сказал Андрей. — Я буду спрашивать, ты будешь отвечать. Это важно для тебя, понял?
Молчание. Потом:
— Понял.
Разговор длился сорок минут. Рябов говорил. Не сразу, не легко, но говорил. Видимо, понимал, что выбора нет, и что этот человек в темноте другой. Не следователь, которого можно отправить к папе. Другой. Андрей слушал, запоминал. Не записывал, слишком рискованно. Запоминал. Выяснилось следующее. После того, как произошло, Дроздов-младший позвонил отцу в ту же ночь. Полковник Дроздов приехал лично, к месту событий, раньше милиции. Именно он забрал портсигар. Именно он переговорил с двумя свидетелями, парой из парка, до того, как они успели дать официальные показания.
— Портсигар уничтожен, расплавлен, — по словам Рябова.
Рябов-старший обеспечил прикрытие через прокуратуру. Зимин, следователь, который хоронил дело, получил квартиру по ордеру через три недели после этих событий. Квартиру дал горисполком, подпись заместителя, связанного с Дроздовым-старшим. Это была не просто халтура. Это было организованное укрывательство. С материальным вознаграждением.
— Максим сейчас где? — спросил Андрей.
— Дома, у отца.
— Он знает, что я ищу его?
Пауза.
— Дроздов-старший сказал ему не беспокоиться.
— Что вас уберут?
— Уберут как?
— Не знаю точно. Что-то скажут про хулиганство, задержат, посадят или...
Рябов запнулся.
— Или?
— Или другой вариант. Я не знаю деталей. Другой вариант.
Андрей понял, что это значит. Полковник не просто хотел замять дело. Он хотел убрать человека, который его мог раскрутить. Значит, у Андрея ещё меньше времени, чем он думал.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Андрей.
Молчание.
— Потому что боюсь.
— Меня?
Пауза.
— Да. И ещё... Потому что я не хотел этого. Я не... Я не думал, что так получится. В ту ночь. Это вышло не так, как...
— Она была живая, когда вы уходили, — сказал Андрей.
Тишина.
— Да, — тихо.
— И ты сел в машину.
— Да.
Андрей встал.
— Ты должен был остановить Дроздова. До. Или помочь ей. После. Ты не сделал ни того, ни другого.
Молчание.
— Уедь из города, — сказал Андрей. — Не к родителям, подальше, исчезни. И... и живи с этим.
Он вышел. На улице ночной воздух, сырой, с Волги тянуло холодом. Климов появился рядом бесшумно. Они шли молча минут пять.
— Полковник хочет тебя убрать, — сказал, наконец, Климов.
— Знаю.
— Времени мало?
— Знаю.
Климов помолчал.
— Дроздов-младший у отца. Значит, там охрана, или хотя бы внимание, туда нельзя просто так. Значит, нужно, чтобы он вышел. Чем выманить?
Андрей думал. Идти вдоль заборов, слушать город, думать.
— Лаврин придумает.
Игорь Лаврин посмотрел на него с прищуром, когда Андрей изложил задачу.
— Выманить Дроздова из-под отцовской крыши так, чтобы он пришёл один и ни о чём не подозревал?
— Да.
— Дай подумать.
Думал он ровно двенадцать минут. Потом сказал:
— Есть одна девушка, знакома с Дроздовым. Она из той же компании, но сама по себе нормальная, просто оказалась рядом с плохими людьми. Она слышала кое-что в ту ночь. Я знаю о ней. Она сама проговорилась подруге, а подруга знает нужных мне людей. Если она позвонит Максиму и скажет, что хочет поговорить, встречу назначить там, где не будет папы...
— Она согласится?
— Не знаю, но она боится. А люди, которые боятся, иногда хотят, чтобы их страх кончился. Поговори с ней.
Лаврин ушёл. Вернулся через три часа.
— Согласилась. Её зовут Оля. Она скажет Дроздову, что нашла его портсигар, тот, который он потерял. Скажет, что подобрала на месте и не сразу поняла, чей. Теперь хочет вернуть, но лично, не через папу, боится. Дроздов клюнет. Портсигар уже был уничтожен, но он об этом не знает, что она знает, что он уничтожен. Он придёт, чтобы забрать свидетельство.
— Где встреча?
— В Оленьем дворе. Она живёт в Заречном. Тихо, без лишних глаз. Завтра вечером.
Андрей кивнул.
— Хорошо. Оля уйдёт до начала. Она не должна ничего видеть.
— Уйдёт. Я обещал ей это.
Вечер был таким же, как все вечера этого октября. Темно, холодно. Мелкий дождь, который не знал, лить ему или нет, и в итоге просто висел в воздухе мокрой взвесью. Фонарь во дворе мигал. Один из тех фонарей, который всегда мигает, но никто никогда не чинит. Двор, пятиэтажки с трёх сторон. Один выход на улицу. Кусты вдоль забора. Скамейки, на которых никто не сидел в такую погоду. Климов был в кустах. Андрей за трансформаторной будкой. Миронов у выхода. Лаврин не был нигде, он уже выполнил свою задачу.
Дроздов пришёл в половине девятого. Один, хорошо. Шёл быстро, уверенно. Кожаная куртка, та самая, наверное. Высокий, тёмные волосы, красивое злое лицо. Оглянулся в воротах. Привычка, не страх. Вошёл во двор, огляделся. Никого.
— Оля, — негромко.
Тишина. Шаг. Ещё шаг. К скамейке. Андрей вышел из-за будки. Дроздов увидел его. Сразу понял: не Оля. Замер. Потом лицо изменилось. Узнал.
— Ты кто?
— Воронцов.
Пауза.
— Афганец, — медленно сказал Дроздов.
Что-то начало меняться в нём. Не страх, нет. Скорее, оценка. Он мерил расстояние, считал выходы.
— Да.
— Ищешь неприятностей?
— Нашел уже, — сказал Андрей. — Подойди.
— Нет.
— Тогда я сам подойду.
Дроздов сделал движение назад, к выходу. Миронов там. Тихо, незаметно, появился в воротах. Просто стоял. Его достаточно было видеть. Дроздов остановился. Посмотрел на Миронова. На Андрея. Оценил.
— Вас двое. Вы не можете...
— Нас четверо, — сказал Андрей. — И у нас не один ветер, чтобы делать это аккуратно.
Молчание.
— Чего ты хочешь?
— Признание, вслух. Что произошло пятнадцатого октября? Кто что делал? Кто принял решение оставить её умирать?
— Никакого признания не будет.
— Хорошо, — сказал Андрей и кивнул.
Климов вышел из кустов. Это было некрасиво и небыстро. Дроздов был молодой и крепкий, дрался. Получил от Климова по рёбрам. Скупо, профессионально, без ярости. Упал. Встал. Снова упал. Миронов подошёл. Поднял его. Двумя руками, как поднимают вещи. Прислонил к будке. Дроздов дышал тяжело. Смотрел на Андрея. В глазах — первый раз неуверенность. Что-то другое. Ещё не страх, но близко.
— Значит, так будет, — сказал он. — Папа...
— Папа не знает, где ты, — сказал Андрей. — У тебя несколько минут.
Дроздов говорил, нехотя, с паузами, но говорил. Подтвердил всё, что рассказал Рябов. Добавил: это была не первая история. Не в смысле Насти Орловой, была ещё одна, раньше, в восемьдесят восьмом. Студентка из педагогического института, тоже замяли. Тогда он был ещё несовершеннолетним, прокатило особенно легко. Три, не две, три жертвы. И каждый раз папа приходил и убирал.
Андрей слушал. Внутри тот же холодный камень. Неудивление, ожидаемо. Безнаказанность не останавливает, она разрешает.
— Портсигар ты взял сам? — спросил Андрей.
— Папа взял. Я позвонил ему, он приехал, взял.
— Свидетелей, ту пару, он запугал сам?
— Да.
— Карпенко убрали по его приказу?
— По его.
— Ты понимаешь, что ты рассказываешь?
Молчание. Потом:
— Зачем это тебе? Ты всё равно ничего не докажешь.
— Мне не нужно доказывать, — сказал Андрей. — Мне нужно знать.
Дроздов смотрел на него. Что-то ещё осталось в его взгляде. Что-то гнилое, базовое. Убеждённость в своём праве. Она никуда не ушла. Только притихла на время.
— Что теперь?
Андрей долго смотрел на него. Думал о Лене, о ребёнке. «О трёх женщинах».
— Ты уедешь в Москву через неделю, — сказал он. — Ты думаешь, что это конец разговора?
Пауза.
— Это начало.
Он повернулся и ушёл. Климов и Миронов ушли следом. Дроздов остался стоять у будки. Один, в мигающем свете фонаря. Это было ошибкой, оставить его живым и предупреждённым. Андрей знал это, принял сознательно. Потому что убивать Дроздова-младшего в первую очередь было неправильным. Не потому что жалел. Потому что Дроздов-младший был следствием. Причина была в другом месте. Причина была Дроздов-старший. Полковник. Система.
На следующее утро всё взорвалось. Дроздов-старший знал. Конечно знал. Максим рассказал ему ночью. И полковник не стал ждать. Лаврин позвонил Андрею в семь утра, коротко, без вступлений.
— К тебе едут, уходи сейчас.
Андрей уже был на ногах, что-то почувствовал раньше, ещё ночью. Старый инстинкт, афганский: когда тихо слишком долго, жди. Оделся. Взял пистолет. Взял документы. Вышел через чёрный ход, через подвал, через соседний двор. Две минуты спустя во двор его дома зашли трое в штатском. Он уже был в двух кварталах.
Следующие сутки — движение. Андрей менял точки. Лаврин обеспечивал связь. Климов уже давно не жил там, где можно было найти. Миронов залёг. Лаврин узнал: по всему городу искали Воронцова. Задание от Харченко — задержать, доставить. Под каким предлогом — неважно, найдут. Параллельно дело Соколовой подписали к закрытию. Зимин по приказу через три дня должен был поставить последнюю печать. Три дня. Андрей думал. Дроздов-младший может уехать в любой момент. Теперь, когда отец знал об угрозе, он мог отправить сына немедленно. Рябов, уже, видимо, в панике, сидел под родительской крышей. Сомов... Андрей не знал, уехал ли. Харченко, начальник УБД, главный исполнитель. Без него система не работает. С ним работает. Дроздов-старший — полковник, главный организатор укрывательства. Зимин — следователь, который хоронит дело за квартиру. Шесть человек, которые вместе составляли механизм, перемоловший три женских жизни и готовившийся перемолоть четвёртую. Его.
Андрей сидел в каком-то чужом подвале на ящике и думал. Потом позвонил Лаврину.
— Нам нужен скандал, — сказал он. — Публичный.
— Объясни.
— Если они закроют дело, дело умрёт. Местно. Никто не будет знать. Но если поднять шум до закрытия, если в области узнают, если в Москву идёт информация, им придётся реагировать. Хотя бы формально. Это защита.
— Кому отправить?
— У тебя есть выход на журналистов?
Пауза.
— Есть один. В Волгограде. Газета областная. Не центральная, но читают. Если дать ему материал, имена, факты, связи, он напечатает. Такие истории он любит. Жить ему дольше хочется, поэтому осторожен. Но если материал железный, рискнёт. Собери всё. Имена, факты. Рапорт Карпенко.
— Можно восстановить по памяти Карпенко, пусть продиктует тебе. Показания Орловой её мать даст.
— Понял. Это займёт день-два. Торопись.
В тот же день Андрей встретился с Карпенко. На этот раз не в участке. В парке, на скамейке. Как будто двое знакомых разговаривают. Карпенко выглядел ещё хуже, чем неделю назад. Но когда Андрей объяснил задачу, что-то в нём изменилось. Как будто вспомнил, кем был раньше.
— Продиктуй мне рапорт, — сказал Андрей. — Всё, что помнишь. Дословно, как мог.
Карпенко думал.
— Если это уйдёт в газету, они поймут, от кого.
— Да.
— Мне конец.
— Карпенко. — Андрей посмотрел на него. — Тебе уже сейчас конец. Они тебя уже убрали. Ты пьёшь. Ты живёшь с этим. Пауза. Или ты хочешь сделать хоть что-нибудь, прежде чем окончательно?
Долгое молчание. Карпенко смотрел куда-то на деревья. Листьев уже почти не было. Октябрь. Всё голое, мокрое, тёмное.
— Диктуй, — сказал он.
Нина Орлова согласилась дать письменные показания сразу, без уговоров.
— Я ждала этого два года, — сказала она. — Думала, не дождусь.
Голос у неё при этом был такой же мёртвый. Не потому что не верила. Потому что слишком долго ждала. И надежда давно стала болью. Два дня они собирали материал. Лаврин работал, как всегда, быстро и чисто. К вечеру второго дня у них был плотный пакет. Восстановленный рапорт Карпенко, показания Нины Орловой, данные о свидетелях с именами и датами, биографии фигурантов с должностями отцов, хронология событий с 1988 года: три женщины, три замятых дела, три безнаказанных случая. Плюс квартира Зимина. Данные о выдаче ордера. Числа совпадали. Это был материал, который можно было называть по-разному. Андрей называл его просто. Правда.
Журналиста звали Вася. Фамилию Лаврин не сказал. Лишнее. Встреча в Волгограде, на три часа езды от Камышина. Лаврин поехал один. Вернулся поздно ночью.
— Возьмёт, — сказал он. — Говорит, через неделю выйдет. Хочет проверить пару вещей. Адреса, должности. Я оставил ему копию.
— Риск?
— Есть. Если Дроздов-старший узнает до выхода, попробует задавить. Но Вася не дурак, он не скажет источник.
— Хорошо.
Пауза.
— Это не убьёт их, — сказал Лаврин. — Публикации. Они отпишутся, найдут способ.
— Знаю, но она свяжет им руки. Пока идёт шум, убивать меня сложнее. И дело нельзя закрыть. Если закроют на следующий день после публикации, это будет слишком заметно.
— Значит, это только прикрытие?
— Да, прикрытие, пока мы делаем основное.
Лаврин смотрел на него.
— Основное — это что?
Андрей не ответил сразу.
— Завтра расскажу, — сказал он.
Той ночью был разговор, который не планировался. Климов пришёл поздно, они ночевали в разных местах, пересекались по необходимости. Постучал, Андрей открыл. Сергей вошёл, снял куртку, сел. Достал фляжку, налил.
— Как ты?
Вопрос неожиданный. Климов никогда не спрашивал такого. Андрей смотрел на него.
— Нормально.
— Нет.
Пауза.
— Ты думаешь о ней каждую ночь, — тихо сказал Климов. — Я вижу по глазам утром. По тому, как ты двигаешься, ты не спишь.
Андрей молчал.
— Я в Афгане видел такое, — продолжал Климов. — Человек может долго идти на морозе, если у него есть причина. Но внутри замерзает. Медленно.
— Сергей, я в порядке.
— Нет.
Спокойно, без давления.
— Но ты дойдёшь, я знаю. Ты всегда доходишь.
Он выпил молча. Андрей сел рядом, взял флягу. Они сидели так долго, не говорили. Фляга ходила туда-обратно. За окном — ночь. Октябрьская. Мёртвая. Андрей думал о Лене. О том, каким она хотела видеть его. Живым, тёплым, способным смеяться. О том, как она говорила: «Я хочу, чтобы ты забыл войну». Не забыл. И война нашла.
— Сергей? — тихо сказал он.
— Да.
— Она была беременна. Я не знал.
Долгое молчание.
— Знаю, — сказал Климов. — Лаврин сказал.
— Я должен был знать, должен был быть рядом.
— Ты был рядом?
— Нет, в ту ночь я дома был, суп грел. Если бы вышел навстречу...
— Андрей, стоп! Это не твоя вина. Это их вина. И только их. Не позволяй им взять ещё и это.
Андрей смотрел в стол. Потом кивнул.
— Хорошо.
Утром он вышел на набережную. Рано, пока не было людей. Волга. Огромная, серая, спокойная. Медленное течение. Где-то на том берегу туман, лес, поле. Тишина, только вода. Он стоял, смотрел. Думал: здесь они хотели жить. Маленький дом у реки. Её мечта. Она говорила ему об этом один раз. Летом. Они сидели на набережной и пили лимонад из бутылки. Совершенно детский поступок для взрослых людей.
— Хочу маленький дом. Небольшой. Просто. Чтобы окна выходили на воду. И чтобы ты был рядом. И ребёнок.
— Ребёнок, — повторил он тогда.
— Ну да, один для начала, потом посмотрим.
Она улыбалась. Он тогда тоже улыбнулся. Редкость для него. Волга текла. Медленно, равнодушно. Ко всему. К людям, к их горю, к их делам. Текла, как текла тысячу лет. Андрей стоял и думал. У него не было дома, не было семьи, не было будущего в том виде, в каком оно должно было быть. Но был долг. Ни красивый, ни героический. Тяжёлый и грязный долг перед ней. Перед ребёнком, которого не стало. Перед Настей Орловой, которую он не знал. Перед студенткой из педагогического, имени которой не знал тоже. Долг. Сделать так, чтобы они не прошли мимо. Чтобы их не замели под ковёр. Чтобы за их смерть кто-то заплатил. Не в смысле посадки. Посадки не будет. Система не посадит своих. В другом смысле.
Он вернулся. Собрал всех четверых. Разложил карту.
— Слушайте, — сказал он и объяснил план.
Всё произошло в течение трёх дней. Первый день — подготовка, распределение ролей, разведка маршрутов, точек, времени. Климов лежал на крыше заброшенного склада напротив дома полковника Дроздова. Три часа, в октябрьский дождь, без движения. И считал людей, видел режим, запоминал. Лаврин работал на другом конце города. Зимин — следователь. Жил в новой квартире, которую получил за услуги. Лаврин за сутки знал о нём всё. Миронов был у Андрея, всегда рядом, молчаливый, как скала.
Второй день. Зимин. Следователь возвращался домой в семь вечера. Маршрут один и тот же. Через дворы пешком десять минут. Андрей перехватил его один. Не было смысла брать силой. Зимин был маленький, трусливый, из тех людей, которые делают грязное за вознаграждение. Таких не надо бить. Надо напугать правильно. Андрей вышел навстречу. Зимин увидел его, попытался свернуть.
— Стой!
Что-то в голосе. Зимин остановился.
— Дело Соколовой.
Лицо у следователя стало мокрым. Не от дождя.
— Я не...
— Молчи, — сказал Андрей. — Слушай. Завтра в Волгоградской газете выйдет материал. В нём твоё имя. Должность. Квартира, которую ты получил. Дата ордера. Материал уже на столе у редактора. Остановить невозможно.
Зимин дышал часто.
— Дело Соколовой будет закрыто через три дня, — продолжал Андрей. — Если ты поставишь свою подпись, ты единственный, на ком это закрытие висит официально. Дроздов-старший тебя не защитит. У него сейчас другие проблемы. Рябов-старший тоже. Ты будешь один с газетной статьёй и закрытым делом. Понял?
Зимин смотрел на него.
— Что вы хотите?
— Не закрывай дело. Отложи. Скажи, что нужна дополнительная проверка. Любой предлог. Просто не ставь подпись.
Молчание.
— Они меня...
— Они тебя и так используют. Разница в том, что сейчас ты можешь не оказаться крайним.
Зимин стоял в дожде. Маленький, мокрый, жалкий.
— Хорошо, — тихо сказал он.
— Хорошо, — повторил Андрей и ушёл.
Дроздов-младший. На третий день выяснилось: Максим уехал. Отец отправил его ночью, без предупреждения. Видимо, понял, что времени нет. Лаврин получил информацию уже утром.
— В Москве, — сказал он, — у дяди.
Андрей стоял. Думал. Это был удар. Максим уехал. Не навсегда, но надолго. Достать его там — другой масштаб. Другие ресурсы.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Это всё?
— Пока всё. Нельзя гнаться за тенью. Сначала то, что здесь.
Харченко, начальник УБД. Самый защищённый из всех. Система — это его дом. Трогать его открыто — значит объявлять войну всему аппарату. Андрей не планировал его трогать руками. Он планировал другое. Лаврин, пока занимался журналистом в Волгограде, сделал кое-что ещё. Через своих людей в криминальном мире, а у него они были в нескольких городах, он передал информацию дальше. Не в газету. К другим людям. В Волгограде была областная прокуратура. В областной прокуратуре был один человек, старый, из тех, кто ещё помнил, что должность прокурора означает закон, а не кормушку. Его звали Петров, Илья Сергеевич, лет шестидесяти, до пенсии год. Такие люди иногда делают последнее дело. Пакет материалов ушёл к нему. Через три руки, анонимно. Через курьера. В конверте всё то же самое, что и журналисту, плюс дополнительные данные о полковнике Дроздове. Петров получил конверт в пятницу. Что он с ним сделал, Андрей не знал. Мог проигнорировать. Мог отдать в местный отдел, это было бы плохо. Мог начать проверку, это было бы хорошо. Оставалось ждать.
Дроздов-старший, полковник. Здесь Андрей принял решение, которое давалось ему тяжело. Не потому что боялся. Потому что понимал: после этого дороги назад не будет. Совсем. Климов наблюдал за ним три дня. Режим был понятен. Утром в УВД, вечером домой. В понедельник и среду — баня с друзьями на краю северного района. Ездил на своей «Волге», без охраны. Привык думать, что ему здесь бояться некого. В понедельник вечером Андрей, Климов и Миронов были у бани. Ждали в машине, старой «копейке», одолженной у человека, который ничего не знал. Три часа. В двенадцатом часу Дроздов вышел. Один. Друзья уходили по-разному, он шёл к машине сам. Андрей вышел ему навстречу. Полковник увидел его. Остановился. Что-то сразу изменилось в нём. Не страх, нет. Профессиональная оценка. Он был военный человек, пусть и другого рода.
— Воронцов, — сказал он. Голос твёрдый. — Ты совершаешь ошибку.
— Нет, — сказал Андрей.
— Ты понимаешь, что с тобой будет?
— Понимаю.
Пауза. Они смотрели друг на друга. В полковнике была сила. Не физическая. Сила человека, привыкшего решать всё своей волей. Сила системы за плечами. В Андрее — другое. Та тишина, которая бывает после того, как уже всё решено.
— Ты хочешь за неё отомстить? — сказал полковник. — Понимаю, но пойми и ты. Она была случайностью. Мой сын...
— Стоп!
Голос Андрея тихий, но что-то в нём остановило полковника на полуслове.
— Не надо объяснять мне своего сына, — сказал Андрей. — Ты приехал на место в ту ночь, взял портсигар, запугал свидетелей, убрал следователя, подкупил Земина, организовал закрытие дела. И до этого то же самое, в восемьдесят девятом, в восемьдесят восьмом. Три раза.
Полковник молчал.
— Ты сделал это не ради сына, — продолжал Андрей. — Точнее, не только. Ты сделал это, потому что можешь. Потому что всегда мог. Потому что здесь ты хозяин, и никто тебе не закон.
Пауза.
— Ты ошибся в одном.
— В чём?
— Ты думал, я обычный человек, которого можно запугать, убрать, которого можно не бояться.
Что-то в глазах полковника изменилось. Первый раз за весь разговор.
— Я два года в Афганистане, — тихо сказал Андрей. — Я хоронил брата. Я возвращался в вертолётах с мёртвыми людьми. Я видел, что делают с людьми люди. Ты думаешь, ты меня напугаешь?
Пауза.
— Нет.
Полковник смотрел на него, оценивал.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты написал бумагу. Сейчас, здесь, признание в укрывательстве. Всё, что ты сделал, подпись.
— Ты сумасшедший.
— Может быть, но бумага всё равно нужна.
— Зачем? Ты в суд пойдёшь?
— Нет, но у меня будет бумага с твоей подписью. Я знаю людей, которым она пригодится. Областная прокуратура. Один человек там хочет закончить свою карьеру честно.
Что-то прошло по лицу полковника. Быстро.
— Петров, — сказал он. — Ты передал Петрову, значит, знает, значит, это реальный страх.
— Пиши, — сказал Андрей.
Это заняло долго. Полковник торговался, угрожал, говорил, что это ничего не даст. Миронов вышел из темноты, просто появился рядом, молча. Ничего не делал, просто стоял. Полковник написал. Не всё. Нечистосердечное признание, такого не бывает. Но бумагу, в которой хватало имён, дат и фактов, чтобы Петров мог начать работу. На обратном пути молчали. Климов вёл. Миронов смотрел в окно. Андрей держал бумагу, сложенную, в нагрудном кармане.
— Что дальше? — спросил Климов.
— Отвезу Петрову лично.
— Это рискованно.
— Знаю.
Пауза.
— После этого всё?
Андрей думал.
— После этого посмотрим, что будет. Газета выйдет, Петров получит бумагу, дело не закроют, Зимин не поставит подпись. Дроздов-старший знает, что у нас есть. Харченко знает. Они могут пойти официально, задержать нас, посадить или могут затихнуть.
— Или могут убить, — сказал Климов. Ровно, без драматизма.
— Да, или могут.
Молчание.
— Мы были в Афганистане, — сказал Андрей. — Нас там тоже могли убить.
— Там была война.
— Здесь тоже война, просто другая.
Поездка в Волгоград заняла три часа. Петров принял Андрея в своём кабинете. Маленький, старый человек с очень внимательными глазами, такими, каких мало. Посмотрел на бумагу, читал долго. Снял очки, потёр переносицу.
— Это подлинное? — спросил он.
— Да.
— Я вас не знаю. Вы пришли с улицы с документом, который подписан полковником МВД. Если хотите, я могу рассказать, как я его получил, — сказал Андрей.
Пауза.
— Нет, — сказал Петров. — Не надо. Я не хочу этого знать.
Он снова надел очки, снова посмотрел на бумагу.
— Это не первый раз, когда я слышу про Дроздова. Поступали жалобы, я отправлял запросы, ответы приходили чистые. Потому что он контролирует местный уровень.
— Вижу.
Молчание.
— Что вы хотите от меня? — спросил Петров.
— Чтобы это не легло в ящик.
Старик смотрел на него.
— Молодой человек, я в прокуратуре тридцать пять лет. Я видел много бумаг, которые легли в ящик.
Пауза.
— Но не все.
Он взял бумагу, убрал в папку.
— Идите, мне нужно работать.
Андрей вышел на улицу. Волгоград другой, незнакомый. Шире, больше, старее. Строили всё в войну. После войны каждый камень здесь был потом и кровью. Мамаев курган где-то за крышами. Не видно отсюда, но чувствуется. Он стоял на улице. Октябрь. Холодно. Сделал, что мог. Пойдёт ли Петров дальше? Не знает. Выйдет ли газетный материал? Не знает. Уберут ли его самого? Не знает. Но сделал, что мог.
Через неделю материал вышел. Волгоградская газета «Прибой». Полостная статья. Три дела, три жертвы, ноль виновных. Имена, факты, цифры. Без лирики. Камышин читал. Те, кто брал газету. Не все, но достаточно. В горотделе, по словам Паши Дёмина, было тихое землетрясение. Харченко вызывал людей. Кричал. Требовал найти источник. Никто не нашёл. Дело Соколовой не закрыли. Зимин написал рапорт о переносе, в связи с необходимостью дополнительной проверки. Скромный документ, но он купил время. Из областной прокуратуры в Камышин прибыл проверяющий. Немолодой, с кожаным портфелем, с усталым лицом человека, который много видел. Он встретился с Зиминым. Потом с Харченко. Потом запросил несколько дел. Это была не победа. Это была трещина.
Дроздов-старший затих. Не уехал. Сидел тихо, как зверь, который чувствует охотника. Андрей узнал об этом через Лаврина. Рябов-старший написал заявление об отпуске по состоянию здоровья. Система не рухнула. Система никогда не рушится от одного удара. Но в ней появилась трещина. И через трещину начал поступать воздух. В последний раз они собрались все четверо. В той квартире в Заречном. Поздно вечером. Лаврин принёс водку. Климов — хлеб и соль. Как будто понимал что-то, что другие ещё нет. Сидели. Пили. Молчали. Потом Лаврин сказал:
— Сомов уехал. В Саратов, к тётке.
— Знаю, — сказал Андрей.
— Что с Рябовым-младшим?
— Не знаю. Затих.
— Дроздов-старший?
— Ждёт.
— Максим?
— В Москве.
Молчание.
— Значит, не всё, — сказал Лаврин.
— Нет, не всё.
Климов смотрел в стол. Потом сказал тихо:
— Дойдёт до Максима. Рано или поздно. Москва большая, но не бесконечная. Рано или поздно.
— Согласен, — сказал Андрей.
Позже, когда остальные ушли, Климов задержался. Сидел напротив Андрея. Тихий, как всегда.
— Что ты будешь делать? — спросил он.
— Не знаю.
— Не уедешь?
— Нет.
— Они не оставят тебя в покое.
— Знаю.
Климов думал.
— Я останусь, — сказал он просто, без предисловий.
— Сергей, ты сделал достаточно. У тебя есть жизнь. Уезжай.
— Нет, — сказал Климов. — Я останусь.
Андрей смотрел на него, понял, что спорить бессмысленно.
— Хорошо.
Прошёл месяц. Ноябрь пришёл злой. Снег с дождём, темнота уже в пять вечера, ветер с Волги, который продувал насквозь. Андрей жил на квартире в Заречном. Работы не было, с завода уволили под предлогом нарушения трудовой дисциплины. Деньги кончались. Он не думал о деньгах, думал о том, что не закончил. Максим Дроздов был в Москве, живой. Ходил по московским улицам, может, уже влился в новую компанию, новых людей. Может, забыл, такие забывают. Это им дано природой. Приходили иногда, ночью, воспоминания. Не кошмары, просто она. Как она улыбалась. Её голос, запах её волос. Последнее её письмо, которое он знал наизусть. «Жду тебя. Я не знаю, каким ты вернёшься, но я знаю, что буду рядом, пока ты не вспомнишь, что мир бывает добрым». Мир бывает добрым. Он лежал и думал об этом. Долго. Мир бывает добрым. Она верила в это. До конца. Может быть, где-то он и бывает. Не здесь, не сейчас. Не в этом городе с серым небом и заводами, которые иногда замолкают. Но где-то бывает.
Однажды утром пришёл Лаврин.
— Петров начал проверку, официальную, с бумагами.
— Давно?
— Неделю назад. Тихо, без огласки. Но начал.
Андрей кивнул.
— Ещё. Дроздов-старший подал рапорт на досрочную пенсию.
Пауза. Это было что-то.
— Испугался?
— Видимо. Пока идёт проверка, он старается быть в тени. На пенсии официально не при деле. Если что найдут, он не действующий сотрудник. Старый фокус.
— Харченко?
— Харченко сидит тихо. Встречи прекратил. Говорят, звонил в область, разведывал.
— Рябов-старший?
— Вышел из отпуска. Работает. Делает вид, что ничего не было.
Андрей думал.
— Значит, они не рухнули. Перегруппировались.
— Да, но рапорт Дроздова — это признак того, что давление работает. Они не чувствуют себя неуязвимыми, как раньше.
— Пока это мало.
— Да, пока мало.
В тот вечер Андрей вышел на набережную снова. Снег уже лежал. Мокрый, серый, неуверенный. Волга потемнела, стала тяжёлой. По берегу никого, только ветер и вода. Он стоял долго, думал о том, что сделано, о том, что не сделано. Дело не закрыто. Хорошо. Петров ведёт проверку. Хорошо. Газетный материал прочитали. Хорошо. Но Максим Дроздов в Москве. Живой, свободный, без последствий. Это было неправильно. Это оставалось неправильным. И Андрей знал: пока это так, он не остановится. Он достал из кармана её фотографию. Маленькая, чёрно-белая. Она смотрела в объектив и чуть улыбалась. Нешироко, так, как улыбаются люди, которым не нужно никому ничего доказывать. Смотрел на неё долго.
— Я не забыл, — тихо сказал он. — Не забуду.
Волга текла. Ветер нёс снег, косо, в лицо. Он убрал фотографию, застегнул куртку, повернулся и пошёл. Не к дому. В сторону города. Там огни. Там улицы. Там люди, которые думают, что всё кончилось. Не кончилось.
Климов ждал у машины. Молча. Как всегда. Они посмотрели друг на друга.
— Едем? — спросил Климов.
— Едем, — сказал Андрей.
— Куда?
Пауза. Андрей смотрел на огни города.
— Сначала дождёмся, что будет с проверкой. Потом решим.
— А Максим?
— Максим никуда не денется, — тихо сказал Андрей. — Москва большая, но я умею ждать.
Климов кивнул. Сел за руль. Андрей сел рядом. Машина тронулась. Поехала по мокрым улицам Камышина. Мимо пятиэтажек, мимо гаражей, мимо заводских заборов, мимо фонарей, которые горели вполсилы. Город жил, двигался, дышал серым воздухом. И где-то в нём прятались люди, которые ещё не поняли, что охота не закончилась, что она никогда не закончится, пока не закончится справедливость. Волга текла. Снег шёл. Волки ехали. Эта история не закончена, потому что такие истории не заканчиваются. Они идут. Медленно, тяжело, через грязь и темноту. Туда, где когда-нибудь, может быть, кто-то скажет правду вслух. Может быть.