Почти все пишущие отзывы о последней части трилогии отмечают, что Устименко там во многом отходит на второй план, появляются новые герои, заслоняющие его.
Новые герои, бесспорно, появляются. И мерзкие, вроде Горбанюк, и (для меня, во всяком случае) очень симпатичные, как, к примеру, Люба и Саинян, – естественно, ко всем ещё обращусь. Но мне представляется, что без Устименко всё описанное в романе попросту распалось бы, потому что он, если позволено так выразиться, «цементирует» те элементы, из которых строится повествование.
Начинается третья часть, как очередная серия многосерийного фильма, - с повторения последних слов предыдущей. И вот здесь нас подстерегает неожиданность. Варя видит «делателя и созидателя», для которого нет «ничего, кроме дела, которому он служил».
Но автор заглядывает в мысли Устименко. «Чёрт знает о чём он думал всё нынешнее утро, этот делатель и созидатель, каким он показался Варваре издали. Если бы она увидела Володю поближе, от неё бы никуда не спряталось выражение растерянности в глазах, так ему не свойственное». Он уже не может оперировать так, как прежде (автор укажет, что он «сухо» ответит: «Был», - на вопрос Щукина «Вы ведь хирург?»). И он берётся за, казалось бы, безнадёжное дело… И его размышления на пепелище, там, «где веяло апокалиптическим ветром разрушения», сводятся, по существу, к одной мысли: «Подниму?» Он ясно видит свою задачу: «Нет, уж если ты пошёл в главные врачи, подразумевая за главврачом главного доктора, а не смотрителя, то будь любезен и начинать с самого, что называется, начала: построй себе больницу, в которой и сможешь сам отвечать за всё перед собственной совестью. Тебе оперировать, тебе лечить, тебе ставить на ноги, тебе и врачишкам, как говорят, "создавать условия" — вот и создавай, а не вали на чужого дядю, как не валил, кажется, в годы войны, которая, разумеется, кончилась, но в такое обошлась, что ещё не скоро можно будет всем заниматься исключительно своими специальностями по мере сил и умения…» И вся книга и будет посвящена воплощению этой задачи.
А пока он мысленно выслушивает наставления мудрых старух Оганян и Бакуниной, а главное – «разговаривает с самим собой при помощи Варвары», с которой ведёт внутренний диалог. И как будто слышит её слова: «Ты же не сможешь удрать из города, где тебя учил Полунин?», «Что же делать, поборешься, ещё повоюешь. Или ты вернулся со своего флота слишком нервным? Ничего, Володечка, выдюжишь!», «Выстроить больницу по-своему — это большущее дело».
И покажет себя Устименко в тот же вечер, когда сначала «схлестнётся» с Горбанюк, отказавшись следовать её указаниям: «Это совершеннейшая мистика, что именно у вас, за вашей дверью, могут определить, какой врач меня устраивает, а какой мне не годится. Не я это, по-вашему, должен решать, а вы. Но ведь работать-то с Иксом или Игреком мне, а не вам». И мы узнаем, что он уже начал свою работу, подбирая «команду»: «Я уже со многими людьми списался, и они ко мне приедут».
А попытавшемуся «образумить» его Евгению скажет: «Ой, Женюра, отойди, а то подерёмся. Я, как все инвалиды, психованный. Как затрясусь…» И точное определение перспективы: «Юмора не будет». — «Что же будет?» — «Драка, как обычно, с тобой, вплоть до рукопашной. Пока тебя не снимут».
Но увидим мы и другое. «Этот делатель и созидатель» страшно одинок. Он с горечью назовёт себя «мужем Веры Николаевны и отцом Наташи, имеющим еще тёщу Нину Леопольдовну, ранение в ногу, искалеченные руки, седеющую голову и сборник высказываний жены по поводу его неудачнейшего назначения». В семье понимания нет, горячо любимая дочь ещё слишком мала, а красавица-жена всё больше разочаровывается в нём («Я сделала с ним, с нашим дорогим, ошибку. Ужаснейшую, трагическую и глупую до смешного. Володя решительно неталантлив»), заявляя сестре: «Приходит домой чужой человек и уходит совсем чужой…» Однако сама не делает никаких попыток что-то изменить, как-то понять мужа и уже исподволь готовит «плацдарм для отступления», поддерживая (естественно, тайком от Володи) отношения с Цветковым.
Очень интересен ещё один момент: собирая свою «команду» врачей, Устименко подчас принимает целые семьи специалистов: «четырёх первоклассных работников» получит он при приезде Митяшина, жена профессора Щукина скажет, что «желала бы работать вместе со своим мужем, допустим, в лаборатории».
Однако Вера Николаевна, хотя и была вроде бы неплохим врачом, вовсе не собирается здесь работать. Сестре она попытается пожаловаться, что стала «только нянькой, только домохозяйкой, без кругозора, без интересов», но ведь она сама выбрала такой путь. И умница Люба сыронизирует, зная свою сестрицу и представляя её жизнь в Москве: «Салончик будет, да, Веруша? Артисты, поэты, писатели, и среди них такая хирургесса — Вересова. Очерк в журнале: „"Он будет жить!" — сказала Вера Николаевна, размываясь после операции“. Но кто же создаст тебе салончик, сестричка? На это деньги нужны. И кто клич кликнет всяким там губиным?» Она действительно хочет работать только там, где её ждёт известность…Или выгоды – собирается же она принять «работу санитарного врача… в заведении, которое открывает Евгений Родионович для приезжих товарищей» («санаторные условия, бор»), - при этом подальше от мужа.
А муж? Он в буквальном смысле слова живёт в больнице, подчас ночуя у себя в кабинете, а дома «жил в кухне, как домработница». А как видят его домашние? «Он и был у них у всех… тупой домработницей, невыгодной, косорукой, неэкономной, которую давно пора выгнать, но её держат, потому что трудно отыскать лучшую».
«А он думал упрямо и печально: "Не задалось то, что называется личной жизнью. Ничего! Вырастет Наталья. Ну, и больничный городок!"» - так напишет Герман о герое.
***********
И, раз уж мы упомянули тот самый пресловутый «третий раз», то очень скоро становится ясно, что Устименко приехал в Унчанск, надеясь на встречу с Варварой. Она думает, «как, где увидеть так, чтобы он её не заметил, чтобы не раздражился, не огорчился». А он, приехав, высматривает её на вокзале: «Он вытащил чемоданы и кошёлки из вагона… и ещё раз огляделся: Варвары не было», «Они заговорили о дороге за его спиной, а Устименко все ждал, что Варвара появится. Ждал и не признавался в том, что ждёт именно её». И мысленно упрекнёт её: «Не могла встретить!»
Она, как мы уже видели, будет незримо рядом с ним на том пустыре, где предстоит построить новую больницу («Сейчас она как бы представляла перед ним интересы Унчанска»), и станет внушать ему, что «он поднимет». И, конечно, основное: «Варвара была его сутью, им самим — главной его сутью».
Но тогда же, на пустыре, придёт и осознание невозможности всё вернуть: «Ну да, хорошо, конечно, из-за неё вернулся сюда, из-за неё, а из-за чего бы ещё? Но только это всё кончено, этому не быть никогда, детей не бросают из-за родительских штук».
На «приёме» в честь приезда адмирала Варвары не будет. Она уже решила для себя: «Родион Мефодиевич, разумеется, пожелает увидеть Володю, но она не имеет права при этом присутствовать, потому что она осложнит их встречу для Володи. Она имеет право только на то, чтобы побыть с отцом и сразу уехать к себе в Чёрный Яр. А тогда пусть они и встречаются сколько хотят и как хотят…» Конечно, она права. Трудно представить себе, как прошла бы эта встреча – та мимолётная нежность, которая вспыхнет ночью, здесь была бы невозможна. Ещё труднее мне представить себе, как отреагировала бы Варвара на явление Веры – «в чёрном платье, с обнажёнными руками и плечами, с маленькой брошечкой у горла, с мерцающим, загадочно-ищущим и пустым в то же время взглядом». Вера здесь «непомерно хороша» и, конечно, совсем не сочеталась бы с очень естественной, но совершенно не светской Варей…
Он заставляет себя не думать о Варе, «надолго попрощавшись» с ней на пустыре, как бы отметя в сторону рассуждения, почему она не встретила его. «"Иного я от неё и не ждал", — солгал себе Владимир Афанасьевич. Но думал он уже не о Варваре. Он искал строителя и думал о нём заранее сурово, но уважительно».
И неожиданная их встреча после аварии завершится новым расставанием. «Она только вглядывалась в его лицо и не понимала, как могло случиться, что этот человек, смысл и счастье всей её жизни, женат на другой и сейчас уйдёт от неё в неведомый мир той семьи, в котором её не будет». Но ведь и он явно думает о том же! Их последний диалог («Ты что, тоже ушиблась?» — «Нет, ничего, — совсем тихо ответила она. — Я нисколько не ушиблась. Я устала сегодня. Но и это пройдёт?» — «Пройдёт, — уверенно и быстро произнёс Устименко, — пройдёт, Варюха») – разумеется, не о боли и об усталости – он о том, что им нельзя думать друг о друге.
Но может ли он не думать? И вот он будет смотреть на Любу Габай, как она «качала ногой в дешёвой туфельке, в дешёвой и залатанной, какие умела носить только Варвара»…
И очень многого он не знает. Например, того, что Варя, к муке собственного отца, «выспрашивала его про Устименку», а адмирал «чувствовал, как колотится её сердечко, бедное, одинокое, дурацкое, усталое от этой длинной, несуразной, невозможной любви, такой нелепой для его Варьки, — она-то ведь всё равно лучше всех, умнее, душевнее, проще, яснее; нет больше таких, как Варвара, вот поди ж ты!» А на его призыв «адмиральским голосом» («Забудь ты наконец про него! Кончено это! Освободись!») ответит: «Не забуду! И не покрикивай на меня, как на свою верхнюю палубу. Я — твоя дочка, а не артиллерия главного калибра». И полушутя-полусерьёзно скажет: «Женишков полно на базу завезли. Только я, батя, не невеста». И потом и совершенно серьёзно ответит на вопрос«Ненавидишь его?»: «Нет, люблю. Скоро совсем постарею, а всё любить буду».
И кажется, что нет выхода…
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь