Продолжение воспоминаний Екатерины Георгиевны Джугашвили, матери Иосифа Сталина, начало здесь
Ещё из её рассказов о раннем детстве Иосифа (Сосо).
«Ему очень нравились цветы, особенно васильки и ромашки. При виде ромашки им овладевало волнение, он размахивал ручонками и требовал: «зизи, нда, зизи». Так он называл ромашку. Малыш любил и музыку. Мои братья Гио и Сандала хорошо играли на саламури. Под настроение пели дуэтом. Сосо радовался безмерно. Из птиц его особенно привлекала иволга. Он звал ее «гогия-гогия». Моя мать падала от усталости, нося его на руках по саду, чтобы показать «гогия-гогия» или дать насладиться пением соловья».
Александр Формозов. Поющая иволга. 1923. Птица с ярким оперением, которая так нравилась юному Иосифу
«Из старых воспоминаний для меня самые радостные – это первые шаги Сосо. Несмотря на мои почтенные годы, я отчётливо помню ту пору и с радостью вспоминаю её. Как я упоминала, малыш очень любил цветы, особенно васильки и ромашки. Моя мама всё время гуляла с ним, умывала родниковой водой. Как-то почувствовав, что ребёнок силится шагнуть самостоятельно, она позвала меня и мы вместе взялись за дело. Я с сыном присела у крыльца, бабушка отошла в сторонку и стала сорванной ромашкой манить и подзывать внука. Услышав знакомое слово «зизи» и увидев цветок, Сосо встрепенулся, глаза его загорелись, он протянул руки к цветку и повторил – «зизи». Бабушка продолжала махать ему ромашкой. Сосо напрягся, одной ручкой облокотился о моё колено и чуть приподнял ножку. «Зизи, зизи», – подбодрили мы его. Он на секунду задумался, загукал, отпустил меня и, шатаясь, сделал несколько шажков. Падая, уткнулся в подол платья бабушки. Мурлыча что-то своё, он с гордостью оглядел нас.
Настал мой черед. «Та, та!» – позвала я его, показывая яблоко. Не тут-то было. «Зизи» оказалось явно привлекательнее, чем «та-та». Ну, сорванец, подумала я, и решила действовать наверняка. «Сиси», – сказала я негромко, оголяя грудь. Малыш расцвел, то же самое расстояние он преодолел гораздо быстрее и заслуженно принялся за обед. Насытившись, он опять пришёл в романтическое настроение и со словом «зизи» вернулся к бабушке.
Нашу идиллию прервал [русский сосед, бывший каторжник, друг Бесо Джугашвили] Фока. Он, оказывается, наблюдал за нами. Он от души хохотал над первыми шагами Сосо. Я смущённо прикрыла обнажённую грудь и с ребёнком на руках поспешно ретировалась в дом».
Витольд Бялыницкий-Бируля (1872—1957). Гори. Комната, где жил Сталин. 1939
Интерьер комнаты дома в Гори, где жила семья Джугашвили
Посуда, которой пользовалась семья Джугашвили
«Сосо рано начал говорить. Помню каждое сказанное им слово. Увидев любой блестящий предмет, он по-своему агукал: «нда-а… дундала… нда». То есть заявлял, что он хочет «дундалу»... [«Минда» по-грузински значит «хочу», «дундала» – произвольный набор звуков].
С детским словечком «дундала» связано еще одно мое воспоминание».
«Однажды нас пригласили на свадьбу. Мы взяли малыша с собой. Появились жених и невеста. Голову невесты украшал венец из цветов. Увидев цветы, Сосо тут же вцепился в них и начал стягивать венец с головы невесты. Жених, посчитав это плохой приметой, стал чернее тучи, невеста притихла от страха. Я отчитала малыша и попыталась разжать его ручонки.
Не тут-то было. Он заголосил своё «дундала-дундала», и руки не разжимал. За малыша заступился крёстный. Якоб рассмеялся, поцеловал ребёнка и заметил, что если карапуз уже сейчас пытается похитить невесту, то что будет, когда он вырастет. Все развеселились, у жениха отлегло от сердца, невеста успокоилась, а Сосо довольствовался одним цветком, выдернутым для него из венца.
– Вот тебе твоя «дундала», – сказал крёстный, передавая малыша с цветком нашему подмастерью».
Художник Волгин. Сосо Джугашвили в юные годы
В детстве Иосиф любил играть в «Арсена». Реальный исторический персонаж, Арсен Одзелашвили (1797—1842), обрёл славу своеобразного кавказского Робин Гуда, стал персонажем народных легенд и песен. В Грузии XIX века дети играли в Арсена чаще, чем в другие игры. Антипод Арсена – его убийца Георгий Кучатнели. В народном восприятии Кучатнели обрёл черты не просто злодея, а злого духа, которого порой изображали в виде уродливой куклы, идола.
Екатерина Джугашвили: «От нашего подмастерья он [Иосиф] узнал о подвигах Арсена и торопил меня научить его грамоте, чтобы поскорее самому прочесть об этом народном мстителе».
Когда Иосиф болел оспой: «Запомнился один случай той поры. На третий день болезни у Сосо был жар. Он впадал в бред и вдруг заявил: покажите, мол, виновника моей болезни – Кучатнели. Бабушка обернула мутаку [продолговатую подушку для тахты] одеялом и сказала внуку: вот твой Кучатнели. Сосо принялся топтать идола, наславшего на него недуг. Затем, успокоившись, уснул».
К. Гзелишвили. Товарищ Сталин в юные годы. 1939
Когда Иосиф стал учиться в духовном училище, то родня предлагала Екатерине Георгиевне помириться с мужем, а сына – вернуть к сапожному ремеслу. Но она категорически отказывалась:
«Да и как можно было отлучать сына от духовного училища! Он прекрасно учился, преподаватели в один голос хвалили его. Разве мать имела право лишать учёбы такого одарённого ребёнка в обмен на хорошие заработки будущего сапожника. Нет и нет. На полпути сына не брошу. Пока живу, не предам его, не возьму такой грех на душу.
Кроме отличной учебы Сосо преуспевал в пении в церковном хоре. Преподаватель Свимон Гогличидзе прочил мальчику будущее и на этой стезе. Видя усердие моего сына, я себе во всём отказывала, лишь бы ему было хорошо. Он всегда был одет с иголочки. Чтобы скрыть его худобу, я излишне укутывала его. Он ценил мою заботу, был сильно привязан ко мне, искренне любил меня. При виде пьяного отца глаза его наполнялись слезами, губы дрожали…
Шли годы. От Бесо не было никаких вестей. Я даже не знала, жив ли он. В какой-то степени меня это даже радовало. Ведь смогла же я своими силами вести хозяйство, самостоятельно поставить сына на ноги. Как-то до меня ещё раз дошла просьба Бесо о примирении, но я была непреклонна.
Сколько раз я просиживала ночи напролёт у изголовья сына, мечтая о том времени, когда он станет взрослым, добрым молодцом. Сбылась моя мечта: сын повзрослел, стал гордостью училища и товарищей. По всем предметам у него были только отличные оценки, и он по праву считался лучшим учеником. Меня сердечно поздравляли с успешным окончанием сыном Горийского духовного училища. Его преподаватель Свимон Гогличидзе сетовал, что не сможет найти достойную замену Сосо в церковном хоре.
Однако мои мысли отныне были далеки от проблем хора. Я думала только о продолжении учёбы, хотя знала, что в случае поступления в Тбилисскую Духовную семинарию ему придётся покинуть меня. Все эти годы мы были неразлучны. Летом во время каникул его сверстники разъезжались кто куда. У нас же не было близких родственников, ехать было некуда. Так и проводили каникулярное время: я в хлопотах по хозяйству, он – с книгами».
Ираклий Тоидзе (1902—1985). Сталин в юности. Художник изобразил юного Иосифа в комнате дома в Гори
«В 1894 году Сосо окончил Горийское училище. Настало время думать о поступлении в семинарию. В ту пору семинарию охватили волнения. В результате круг поступающих был резко сужен. Принимали лишь членов семей священников. Я обнадежила сына – найдём выход. Обошла всех влиятельных преподавателей... Все пообещали помочь, выдали сыну блестящие характеристики, составили необходимое ходатайство. Вооружившись такими бумагами, я и Сосо направились в Тбилиси».
«Сосо впервые в жизни покидал Гори. Поезд ему очень понравился. Не отходил от окна, на каждой остановке спрашивал: ещё не доехали? Подъезжая к Тбилиси, он вдруг загрустил, даже слёзы выступили на глазах. Я перепугалась. Он пояснил: как быть, если отец разыщет его, запретит учиться и заставит заниматься сапожным делом. Обняв сына, я успокоила его: пока, мол, жива, никому не позволю помешать его учёбе.
В Тбилиси прибыли утром, часов в 11. Большой город произвёл на сына неизгладимое впечатление. Он ко всему внимательно присматривался. Но не это было главным. Мне передались опасения сына по поводу возможной встречи с Бесо. Сердце с тревогой билось. Про себя решила, что если неожиданно столкнусь с ним и он попытается отнять сына, закричу, позову на помощь городового, прохожих. Умру, но сына не отдам. Страхи оказались напрасны. Обошлось».
«Начались экзамены. Я очень волновалась... Сложнейшие предметы Сосо сдал так успешно, что руководство семинарии решило зачислить его на частичное государственное обеспечение. Мне предложили вернуться в Гори и позаботиться лишь о деньгах на оплату одежды семинариста. Я была на седьмом небе от счастья.
Внезапно, через пару дней получила телеграмму... успехи Сосо при сдаче остальных экзаменов настолько впечатляющи, что он зачислен на полное государственное обеспечение. Через месяц, увидев сына в новенькой одежде семинариста, я не сдержала слёз радости».
«На первых порах мне было весьма тяжело от одиночества. Постоянно плакала по ночам. Расставание с сыном стало для меня тяжёлым испытанием. Никак не могла привыкнуть к тишине пустого дома. Купила простые гиревые часы-ходики, их тиканье немного успокаивало меня. Для меня не имело значения, правильно ли идут они, какое время показывают. Достаточно было каждое утро, подтягивая гири, запускать часы и слышать тиканье механизма. Сосо понимал меня. Поэтому регулярно, в неделю два раза посылал мне письма. Успокаивал, приободрял. Каждое письмо добавляло мне годы жизни. Я засыпала, обнимая их, а утром перечитывала. Расцеловав каждое письмо, заворачивала все письма в платок, чтобы вечером, вернувшись с работы, перечитывать их заново. Я воочию представляла своего сына, будто он по-прежнему стоит рядом и обнимает меня.
Сосо и в семинарии учился хорошо. Я с нетерпением ожидала Пасхи и Рождества, когда он приезжал на двухнедельные каникулы. Видно было, как меняется со временем мой сын. Безусый юноша на глазах превращался в доброго молодца. Я не верила своим глазам: неужели это тот мальчуган, которого я растила, зарабатывая на жизнь швейной иголкой и напёрстком. Помню, во время приезда на Рождество он привёз мне горсть сахара из своего семинарского пайка. Этот гостинец так обрадовал меня, что крохотными порциями я угощалась долгое время».
«В первые свои приезды сын оставался таким же ласковым и внимательным, как и в детстве. Но, спустя какое-то время, приехав на каникулы, он начал сторониться меня, мало, что рассказывал. Чаще стал отлучаться из дома. Вокруг меня шептались, ничего не договаривая конкретно, но в конце концов откровенно сказали: Сосо стал бунтовщиком.
Я пришла в ужас. Ведь бунтовщики вечно гонимые люди. А я тайно верила, что мой сын будет епископом. Быстро собравшись, я выехала в Тбилиси. Сын встретил меня сердито. Тебя, мол, не касается, что я делаю. Это была первая грубость, которую он позволил по отношению ко мне.
– Сынок, – взмолилась я, – не губи меня. Тебе не победить царя, пусть бунтуют другие. Одумайся».
«Сосо, пересилив себя, попытался меня успокоить. Сказал, что бунтовщики по тюрьмам сидят, а он, мол, в семинарии учится. С этими словами он обнял меня, вытер мои слёзы и отправил домой.
К сожалению, соседи оказались правы. Сосо избрал другой путь. На семинарии им был поставлен крест. Теперь его можно было видеть в основном среди рабочих. Меня совсем забыл. Кончилось всё тем, что мне сообщили: Сосо арестован, сидит в тюрьме Метехи. Я отправилась в Тбилиси. Мне казалось, что тюремное начальство не устоит перед убитой горем матерью, и мне отдадут моего мальчика.
Владимир Багратиони (1894—1970). Исключение Сталина из семинарии. Это произошло 29 мая 1899 года
Поездка с самого начала не сложилась. Сразу по приезде из какого-то подвала выскочил пьяный Бесо и преградил мне дорогу. Я развернулась и пошла в обратную сторону. Не тут-то было – он, осыпая меня бранью, кинулся вслед. Ты такая-сякая, кричал он, если не могла воспитывать, чего забирала сына? Он что, хочет перевернуть мир? Разве не знает, что этого не простят… Ты погубила и его, и меня. Если бы не твоё упрямство с учёбой, он уже был бы устабаш [цеховой мастер]. Зачем мне сын-разбойник. Я сам прикончу его, расправлюсь с позорником.
Чего ещё только Бесо не наговорил. Угрожал, кричал, как полоумный. Собралась толпа. Но я ему спокойно сказала, что сын мой и мне он нужен, каким бы не был.
В Метехи меня до сына не допустили. Однако он умудрился при содействии одного человека передать мне, чтобы я не беспокоилась, что у него всё в порядке и он скоро выйдет. Так было всегда и впоследствии. Когда приходила беда и его арестовывали или ссылали, он находил возможность дать о себе знать, успокоить меня.
Сталин с матерью
Анатолий Казанцев (1908–1984). И.В. Сталин с матерью. 1950
Теперь все несчастья позади. Имя моего сына известно всей стране. Он здоров и это меня радует. Какое счастье – исполнить задуманное и стать покровителем всех притеснённых. Жаль, Бесо не видит нашу гордость. Мой сын очень загружен, но и сейчас не забывает меня. Как только выкроит свободную минуту, приободряет меня. Вот снова прислал весточку... А я ему ореховое варенье послала. Фото внучки я на груди пригрела. Благодаря сыну я вижу сладкие сны, зная, что есть, кому меня оплакивать после смерти».
Тбилиси. Могила Екатерины Джугашвили-Геладзе
Сохранилось 18 писем Иосифа матери, написанных по-грузински. Писал он их медленно, долго подбирая слова и буквы, поэтому они довольно лаконичны. Самое длинное было написано в 1934 году, в нём единственном звучит что-то похожее на жалобу – «после кончины Нади [Аллилуевой], конечно, тяжела моя личная жизнь»:
«24 марта 1934 г.
Здравствуй, мама — моя!
Письмо твоё получил. Получил также варенье, чурчхели, инжир. Дети очень обрадовались и шлют тебе благодарность и привет. Приятно, что чувствуешь себя хорошо, бодро. Я здоров, не беспокойся обо мне. Я свою долю выдержу. Не знаю, нужны ли тебе деньги или нет. На всякий случай присылаю тебе пятьсот рублей. Присылаю также фотокарточки — свою и детей. Будь здорова, мама — моя! Не теряй бодрости духа! Целую. Твой сын Coco.
Дети кланяются тебе. После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но ничего, мужественный человек должен остаться всегда мужественным».
1934. Екатерина Георгиевна с внуками (слева направо): Василием, Светланой и Яковом. Та самая «страшная железная кровать», которая так напугала Светлану :)
Последний раз Сталин виделся с матерью в октябре 1935 года. Через неделю после этой встречи главная советская газета «Правда» опубликовала интервью с Екатериной Георгиевной.
Отрывок из публикации:
«Мы пришли в гости к матери Иосифа Виссарионовича Сталина. Три дня назад — 17 октября — здесь был Сталин. Сын. 75-летняя мать Кеке приветлива, бодра. Она рассказывает нам о незабываемых минутах.
— Радость? — говорит она. — Какую радость испытала я, вы спрашиваете? Весь мир радуется, глядя на моего сына и нашу страну. Что же должна испытать я — мать?
Мы садимся в просторной светлой комнате, посередине которой — круглый стол, покрытый белой скатертью. Букет цветов. Диван, кровать, стулья, над кроватью — портрет сына. Вот он с Лениным, вот молодой, в кабинете...
— Пришёл неожиданно, не предупредив. Открылась дверь — вот эта — и вошёл, я вижу — он. Он долго целовал меня и я тоже. — Как нравится тебе наш новый Тифлис? — спросила я. — Он сказал, что хорошо вспомнил о прошлом, как жили тогда. Я работала поденно и воспитывала сына. Трудно было. В маленьком тёмном домике через крышу протекал дождь и было сыро. Питались плохо. Но никогда, никогда я не помню, чтобы сын плохо относился ко мне. Всегда забота и любовь. Примерный сын!»
Реакция Сталина на эту публикацию — телеграмма в ЦК от 29 октября 1935 года:
«Москва. ЦК ВКП(б) Молотову, Кагановичу, Андрееву, Жданову, Талю. Прошу воспретить мещанской швали, проникшей в нашу центральную и местную печать, помещать в газетах «интервью» с моей матерью и всякую другую рекламную дребедень вплоть до портретов. Прошу избавить меня от назойливой рекламной шумихи этих мерзавцев».
Неизвестный художник. Иосиф Виссарионович Сталин с матерью Екатериной Георгиевной Джугашвили