– Алевтина, ну когда ты уже переведёшь зарплату маме?
Ренат сказал это спокойно, будто попросил передать соль. Стоял в дверях кухни, почёсывал бровь и смотрел куда-то мимо.
Я поставила чашку. Пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки.
Два месяца назад нас затопили соседи сверху. Трубу прорвало ночью, я проснулась от того, что с потолка текло прямо на подушку. Утром вызвали аварийку, составили акт. Потолок вспух, обои отслоились, паркет вздулся. Жить нельзя. Документы на возмещение подали, но управляющая компания сказала: разбирайтесь с соседями через суд. А суд – это полгода. Пока суд да дело, жить негде.
Ренат тогда сказал: «Поживём у мамы, пока ремонт». Я прикинула: снять квартиру – тридцать пять тысяч в месяц. А весь ремонт – триста восемьдесят. Каждый рубль на счету. У мамы бесплатно, три недели перетерпим – и деньги целы.
Только вот бесплатно не получилось.
***
Первый разговор о деньгах случился на третий день.
Роза Фаритовна сидела за кухонным столом в бежевом халате с карманами. На пальцах – золотые кольца, штук пять. Руки крупные, загорелые. Она перебирала чеки из магазина и раскладывала в две стопки.
– Дети, – сказала она, не поднимая головы, – пока вы здесь живёте, я должна понимать бюджет. Электричество, вода, продукты. Всё дорожает, вы же видите.
Ренат кивнул. Привычно. Как будто слышал это не первый раз.
– Мама, конечно. Мы с Алей обсудим.
Я думала, «обсудим» – это вечером вдвоём. Нормальный разговор. Но Ренат обсуждать не стал. Он объяснил.
Оба переводим зарплату Розе Фаритовне. Она ведёт хозяйство. Нам выдаёт на карманные.
– Сколько? – спросила я.
– Пять тысяч в неделю. На двоих.
Роза Фаритовна подняла голову.
– Алевтина, у тебя зарплата какая?
Я посмотрела на Рената. Он кивнул – мол, скажи, нормально.
– Восемьдесят семь, – ответила я.
– У Рената девяносто пять, – свекровь записала в тетрадку. – Итого сто восемьдесят две. Карманные двадцать в месяц. Остальное – на хозяйство. Всё понятно?
Понятно. Она уже посчитала. За минуту.
Я поправила серёжку. Привычка с юности – когда думаю, трогаю мочку уха.
– На двоих? У меня одни обеды на работе дороже.
– Бери с собой. Мама суп варит каждый день, я тебе утром налью в контейнер.
Он не шутил. Суп в контейнере – и вопрос закрыт.
– Мама так делает всю жизнь. Гульнара так жила, когда с Костей тут ютились. Нормально.
Я хотела сказать, что мне сорок два, что я двадцать лет работаю, что за плечами – развод и вся жизнь, выстроенная с нуля. Но посмотрела на Рената и поняла: для него это не обсуждение. Это данность.
– А Гульнара – это твоя сестра? – уточнила я, хотя знала. Просто хотела услышать, как он произнесёт.
– Ну да. Она тут три месяца жила, когда с Костей разводилась. С Настюхой.
Перевела. Всё, кроме аванса, который ушёл прорабу – залог за материалы. Пятнадцать тысяч. Единственное, что удалось спрятать. Почему соврала, что бухгалтерия задержала? А как ещё объяснить? Сказать «я спрятала пятнадцать тысяч от вашей мамы на ремонт»? Ренат бы не понял. Он бы пошёл к Розе Фаритовне и всё рассказал.
Свекровь проверила перевод. Посмотрела поверх очков.
– Тут не вся сумма.
– Бухгалтерия напутала. Доначислят на следующей неделе.
Двадцать лет в логистике – я умею говорить спокойно, когда внутри горит.
Свекровь убрала телефон в карман. Там зашуршало – квитанции или салфетки, она таскала бумажки постоянно.
– Ладно. На следующей неделе жду.
Ренат выдохнул. Как будто не я, а он прошёл проверку.
А почему не ушли сразу? Не сняли квартиру? Потому что Ренат не видел проблемы. Для него жить у мамы – нормально. А для меня уйти одной, без мужа, на третий день – значит разрушить брак. Я решила потерпеть. Месяц. Пока ремонт.
В понедельник утром Роза Фаритовна выдала нам карманные. Положила на стол пять купюр по тысяче. Веером. Как сдачу на рынке.
– На неделю. Хватит.
Ренат уже ушёл на работу. Я стояла в кухне и держала свои же деньги, вернувшиеся чужой рукой.
В магазин свекровь ходила сама. Продукты – по списку, без излишеств. Капуста, картошка, самое дешёвое мясо. Когда я в среду принесла сыр и виноград за свои карманные, Роза Фаритовна посмотрела так, будто я приволокла контрабанду.
– Сыр по шестьсот. Дорого.
– За завтрак, Роза Фаритовна. На свои карманные.
– Карманные – на мелочь. А не на деликатесы.
Промолчала. Но в четверг сыр из холодильника исчез. На полке стояла пачка плавленых сырков.
– Насте отдала, – сказала Роза Фаритовна спокойно. – Гульнара заезжала. Ребёнку полезнее.
Я стояла у открытого холодильника и смотрела на эти сырки.
– Роза Фаритовна, это был мой сыр. Я его купила на свои карманные.
– Не жадничай. Тут всё общее.
Я закрыла холодильник. Постояла. Потом пошла в ванную и включила воду. Просто чтобы не слышать, как свекровь ходит по кухне и переставляет чашки. Каждое утро одно и то же: подъём в шесть, шарканье тапок, звяканье посуды, включённое радио на минимальной громкости. Стены тонкие, слышно каждый вздох. Каждый день я просыпалась в чужой квартире, на чужом диване, под чужое радио.
Через несколько дней свекровь снова проверила перевод. Зарплата пришла пятнадцатого – и она ждала.
– Опять не вся сумма, – сказала она.
– Обещали разобраться.
– Алевтина, имей в виду. Я всё записываю. У меня тетрадка. Кто сколько перевёл, когда и сколько не хватает.
Тетрадка. Она ведёт учёт. Моих денег.
Ренат вечером, как обычно, ничего не заметил. Сидел на диване, смотрел футбол.
– Ренат, твоя мама ведёт тетрадку. Записывает мои переводы.
– Ну и что? Она порядок любит.
– Это мои деньги. Я их заработала.
– Пока мы тут живём – общие. Всё, Аль, давай не сейчас.
Не сейчас. Его любимая фраза. Не сейчас, не при маме, не так. Потом, потом, потом.
А ремонт стоит. Прораб звонил: «Алевтина, когда?» А я: «Скоро, Василич. Скоро».
***
Через неделю я узнала про Гульнару.
Ужинали втроём. Роза Фаритовна нажарила котлет с хрустящей корочкой. Котлеты у неё хорошие, это я признаю.
Ренат расслабился, выпил пива и начал рассказывать, как Гульнара купила стиральную машину.
– С сушкой. Тысяч за пятьдесят. Я ей затаскивал на третий этаж.
– Гульнара вечно тратит на ерунду, – Роза Фаритовна поджала губы. – Старая нормально работала.
Я подцепила котлету. И спросила, будто между делом:
– А Гульнара тоже переводит вам зарплату, Роза Фаритовна?
Ренат перестал жевать.
– Гульнара живёт отдельно, – сказала свекровь. – У неё свои расходы.
– Мы тоже у вас временно. И у нас расходы – ремонт.
– Вы в моей квартире. Едите мою еду. Это другое.
– А когда Гульнара с Костей тут три месяца жила – она платила?
Ренат уронил вилку.
– Аля, зачем?
– Спрашиваю.
Роза Фаритовна встала. Собрала тарелки. Мою тоже, хотя я не доела. Ушла к себе в комнату. Дверь закрыла плотно.
– Гульнара – одна с ребёнком, – сказала она уже оттуда, через стену. – Ей тяжело. А ты – здоровая баба с зарплатой.
Ренат уставился на меня.
– Зачем при маме?
– А когда? Она тут всегда. Мы в её квартире.
– Потерпи. Переедем – забудем.
– Ренат, ремонт стоит. Денег нет. Всё уходит сюда.
Он молчал. Потом поставил пиво, не допил.
– Мама привыкла. Общий котёл.
Котёл, в который Гульнара ничего не кладёт. А мы – всё. Но в лоб не сработает, я это уже поняла.
***
Через два дня я пришла с работы поздно. Задержалась на приёмке контейнера. Устала так, что ноги не слушались.
На кухне – свет, голоса. Роза Фаритовна у плиты. Ренат за столом. И рядом – Гульнара. С дочкой Настей, лет пяти. Настя рисовала на салфетке фломастерами.
– О, Алевтина! – Гульнара улыбнулась. Ухоженная, стрижка свежая, ногти с покрытием, новая сумка на спинке стула. – Давно не виделись!
– Привет, – сказала я. Хотелось чаю и тишины, но они все сидели на кухне.
– Мама сказала, у вас ремонт затянулся? – Гульнара сочувственно наклонила голову. – Тяжело, наверное.
– Справимся, – сказала я.
Роза Фаритовна разлила суп. Четыре порции, Насте поменьше. Суп жидкий, картошка да морковь.
– Гульнара с нами поужинает, – свекровь объявила. – Ей через весь город добираться. Правда, из-за лишних гостей продуктов больше уходит.
Она сказала это глядя на меня. Не на Гульнару. На меня. Как будто лишняя тарелка – это мой расход.
– Роза Фаритовна, – я положила ложку, – вы жалуетесь на тарелку супа? Серьёзно?
Гульнара перестала улыбаться. Ренат дёрнулся.
– Аля...
– Подожди, Ренат. Мы тут на всём готовом вашу маму обеспечиваем, а лишняя порция для Гульнары – это проблема?
– Я не жалуюсь! – Роза Фаритовна стукнула ладонью по столу. – Я говорю как есть!
– Ну, как есть – так и есть.
Настя перестала рисовать. Мне стало неловко – ребёнок. Я встала, отнесла тарелку в раковину. Молча помыла.
Гульнара поднялась.
– Мама, мы поедем, наверное. Поздно.
– Сиди! – Роза Фаритовна рубанула. – Мой дом – кого хочу, того и зову!
– Конечно, ваш дом, – сказала я, не оборачиваясь от раковины. – И ваше право.
Гульнара всё-таки засобиралась. Одела Настю, взяла сумку. В дверях обернулась и посмотрела на меня. Не злобно. Растерянно.
Ренат догнал меня в коридоре.
– Зачем при Гульнаре? При ребёнке?
– Настя рисовала. Она не слушала.
– Гульнара расстроилась.
– А я – нет?
Он отвёл глаза. Я ушла в гостевую и легла на диван. Пружина впилась в бедро. Нельзя больше тянуть.
На следующий день позвонила прорабу с работы.
– Василич, если закрою всё разом – за сколько управитесь?
– Дней за десять-двенадцать. Материалы куплю оптом, бригаду полную поставлю.
– Ловлю на слове.
У меня был счёт. Добрачный. Не тайный – просто отдельный. Я открыла его после первого развода и семь лет откладывала с каждой получки. Мои деньги. На случай, если жизнь снова развернётся.
Жизнь развернулась.
Потом позвонила Римме.
– Римм, можно у тебя пожить дней десять? Скоро, не сейчас.
– Свекровь?
– Угу.
– Приезжай. Раскладушка есть.
А в среду случилось то, что всё решило. Роза Фаритовна уснула в кресле перед телевизором. Телефон на подлокотнике, экран не погас. Банковское приложение. Я не подглядывала – шла мимо.
Баланс – семьсот девяносто три тысячи. При пенсии в двадцать две. При ежедневных стонах о ценах.
Я закрылась в ванной. Всё сложилось. Она не тратит наши деньги. Копит. Варит суп из самого дешёвого, экономит на всём, жалуется на цены – а на счету без малого восемьсот тысяч. Наши зарплаты ложатся туда, как ручейки в реку. Тихо и аккуратно.
Оставалось дождаться момента.
***
Момент наступил в субботу.
Роза Фаритовна позвала подруг на чай. Три женщины – Валентина с четвёртого этажа, Нурия из соседнего подъезда и Зоечка. Парадный сервиз, пирог с яблоками. Нам чай наливала в старые кружки, а тут – сервиз.
Я вернулась с работы около четырёх. Суббота, но на складе был завал. Сняла туфли.
– Алевтина! – голос из комнаты, приторный. – Зайди, познакомься.
Зашла. Улыбнулась.
– Вот, – Роза Фаритовна показала на меня ладонью, – невестка. Жена Рената. Вторая.
Зоечка хихикнула. Валентина разглядывала меня поверх очков.
– Симпатичная, – сказала Нурия.
– Ну, – свекровь вздохнула. – А с деньгами у нас, девочки, проблемка. Зарплату переводит, но не всю. Бухгалтерия задерживает, говорит. Второй месяц. Странно, правда?
Нурия покивала. Зоечка прикрыла рот.
Я стояла в дверях. По спине поднимался жар.
Досчитала до пяти.
Хватит.
– Роза Фаритовна, простите. Мне срочно нужно позвонить.
Достала телефон. Набрала Василича. Прямо при всех.
– Василич, это Алевтина. Мы обсуждали – если перевожу всё разом, двенадцать дней? Да? Отлично. Перевожу сегодня. В понедельник начинайте.
У свекрови чашка стукнула о блюдце.
Я убрала телефон.
– Ремонт закончат через двенадцать дней. Переедем. Не будем стеснять.
Свекровь вцепилась в скатерть.
– Откуда деньги?
– Мои. Были до Рената, останутся при мне.
– Какие «свои»?! Ты жена!
– Жена, а не крепостная.
Зоечка перестала хихикать. Валентина смотрела с интересом.
– Ренат знает? – тихо спросила свекровь.
– Узнает сегодня.
Я вышла. В коридоре прислонилась к стене. Сердце колотилось. Потом взяла сумку, которую собрала утром, и начала одеваться.
***
Ренат пришёл через два часа.
Увидел меня – одетую, с сумкой.
– Аль? Куда?
– К Римме. Дней на десять. Пока ремонт закончат.
– Какой ремонт? Подожди... Мама позвонила, что-то про деньги, я не понял толком...
Он стоял в прихожей, не разуваясь. Смотрел на сумку, потом на меня.
– Я оплатила ремонт, – сказала я. – Полностью. Бригада выходит в понедельник.
– Откуда деньги?
– Со своего счёта. Он у меня со времён первого развода.
– У тебя был счёт, и ты мне не сказала?
– Ренат, ты за два года ни разу не спросил, как у меня дела. Как я себя чувствую в этой квартире. Что я думаю. Тебя интересовало только, перевела ли я зарплату маме.
Он снял ботинки. Поставил ровно у стены. Молчал.
Из кухни вышла Роза Фаритовна. Встала в дверях, сложив руки на груди.
– Слышал? У неё заначка! Два месяца голову морочила!
– Я семь лет копила эти деньги, Роза Фаритовна. После развода. Одна. К вашей «системе» они отношения не имеют.
– Скрывала! В семье так не делают!
– А в семье делают так – забирать чужое и выдавать крохи обратно?
– Я вас кормила!
– Кормили. Из самых дешёвых продуктов. А сыр мой – отдали Насте, не спросив.
Свекровь побагровела.
– Ренат! Ты слышишь?!
Ренат стоял в коридоре. Между мной и матерью. Как буфер.
– Мама... давай потом...
– Что «потом»?! Она уходит!
– Я не ухожу от Рената, – сказала я. – Я ухожу из этой квартиры. Через двенадцать дней буду в своей. Со свежим ремонтом.
– Аля, – Ренат сделал шаг ко мне. – Давай сядем, поговорим нормально...
– Два месяца я ждала этого разговора. Каждый раз – «не сейчас», «не при маме», «потерпи». Я терпела. Больше не буду.
– Но это резко. Ты решила всё сама.
– А вы с мамой решили за меня – куда пойдут мои деньги. Тоже без спроса.
Он замолчал. Я видела, как у него ходят желваки. Не от злости – от растерянности. Он привык, что мама управляет, он кивает, и все довольны. А тут – не все.
Я подняла сумку.
– Тебе решать, Ренат. Где ты будешь – здесь или со мной.
– Аля...
– Зарплату маме я больше не перевожу. Это не условие – это факт. Я так решила.
Роза Фаритовна тяжело опустилась на табуретку.
Я открыла дверь.
На площадке пахло старой краской. Спускалась пешком. Три этажа. На каждом останавливалась, дышала. За спиной, из-за двери, доносился голос Розы Фаритовны – высокий, обвинительный. И молчание Рената. Он молчал. Как всегда.
На втором этаже я остановилась у окна. Во дворе женщина развешивала бельё на верёвке. Обычный вечер. Обычная жизнь. А я стою на лестнице с сумкой и не знаю – правильно ли делаю.
На улице – июнь. Тёплый вечер. Пух тополиный.
Такси ждало. Я села, закрыла глаза.
Римма открыла дверь и молча отступила. На раскладушке – свежее бельё. Чайник на плите.
– Есть будешь?
– Буду.
Мы сидели на её маленькой кухне и ели бутерброды. Римма не спрашивала ничего. Просто налила чай и села рядом. За окном темнело. В кухне горела одна лампочка, жёлтая, тёплая. На подоконнике стоял кактус в треснувшем горшке. У Риммы всегда был порядок – простой, спокойный, без претензий.
– Римм, – сказала я, – спасибо.
– Ешь давай. Потом расскажешь. Или не расскажешь. Как хочешь.
Я жевала бутерброд и думала: вот как звучит нормальная жизнь. Тихий чайник, обычный сыр и человек рядом, который не считает, сколько ты ему должна.
***
Прошло три недели.
Ремонт закончили за одиннадцать дней. Я переехала к себе. Свежие стены, новый потолок.
Ренат пришёл на пятый день. Молча. Два пакета у двери. Сел на кухне. Посмотрел по сторонам – стены свежие, потолок ровный, пол новый. Провёл рукой по столешнице.
– Хорошо сделали, – сказал он.
– Василич сдержал слово.
Пауза. Он смотрел в окно.
– Мама сказала, что я предатель.
– А ты что ей ответил?
– Ничего. Взял вещи и ушёл.
Мы пили чай. Не мирились. Просто сидели.
Роза Фаритовна звонит ему каждый вечер. Мне – ни разу. Гульнара написала в мессенджер: «Ты смелая, я бы так не решилась». Я не ответила. Гульнара – та самая, которая три месяца жила у мамы и не заплатила ни копейки. Но она это написала как комплимент. Наверное, потому что знала: правила в этом доме – не для всех одинаковые.
Деньги мы теперь не обсуждаем. Он платит за квартиру, я за продукты.
Иногда я ловлю себя на странном ощущении. Всё вроде бы наладилось. Квартира отремонтирована, диван нормальный, холодильник мой. Но что-то между нами стало другим. Ренат не злится. Не обижается. Он просто смотрит на меня иногда так, будто пытается понять – кто я. Два года вместе, а он как будто впервые увидел.
Вчера Ренат разговаривал с матерью по телефону. Закрылся в ванной, но стены тонкие. Я слышала: «Мама, перестань. Она не плохая. Она просто другая».
Другая. Верно подметил. Но «другая» – это не «своя». Между нами тихо. Он ходит на работу, я хожу на работу. Ужинаем вместе. А по вечерам он звонит маме и шепчет из ванной. Я слышу и делаю вид, что не слышу.
Я перегнула – с уходом при чужих людях, с ультиматумом? Или правильно сделала?