Он вернулся в шесть.
Я услышала скрип ещё в прихожей — та доска у порога, третья от стены. Он всегда на неё наступает. Задержал ногу на секунду. Я слышала это через стену.
Книга лежала у меня на коленях открытая. Я не читала. Уже, наверное, минут сорок не читала — просто держала.
— Как день?
Я подняла голову.
— Нормально.
Встала. Налила ему чай. Он сел, взял кружку двумя руками — как всегда. Я вернулась на своё место. Книга. Чай. Тишина за окном.
Всё было как обычно.
Только я уже знала.
Это случилось недели за три до того. Мы ужинали — он рассказывал что-то про коллег, про корпоратив, смеялся. Сказал фразу. Смешную. Про то, как их директор запутался в микрофонах на сцене.
Я улыбнулась.
А потом поняла: он уже так рассказывал. Не мне. Интонация была готовая, отполированная — пауза в нужном месте, взгляд в сторону перед развязкой. Так не рассказывают первый раз. Так рассказывают, когда уже знают, где смеяться.
Репетиция прошла без меня.
Я доела суп. Сказала, что вкусно. Убрала тарелки.
Потом были две недели.
Утром — садик, Матвей теряет один сапог прямо у входа, ищем три минуты, находим под скамейкой. Вечером — магазин, греча, молоко, йогурт для Матвея с клубникой, он не ест другой. Дома — ужин, мультик, зубы, сон.
Он приходил поздно. Иногда в половину десятого, иногда позже.
Я ставила суп под тарелку — чтобы не остыл.
Не потому что не думала. Я думала. Просто поставила.
Синяя папка появилась на полке где-то в конце мая. Он принёс с работы — сказал, документы. Папка так и стояла. Я не открывала. Просто не нужно было.
Одна рубашка пахла иначе. Слабо, почти незаметно. Не мои духи. Я взяла её, чтобы бросить в стирку — подержала секунду. Положила в машину. Включила.
Я считала не дни. Я считала детали. Их было немного, но каждая была точной.
Матвей спрашивал, почему папа поздно. Я говорила: работа. Он кивал — ему было три, он верил всему.
В ту пятницу я отвезла Матвея к маме. Сказала — на выходные, хочу разобрать антресоли. Мама не спрашивала лишнего. Она никогда не спрашивает лишнего.
Три часа. Три сумки.
Одежда, документы, Матвеевы вещи. Любимый мишка — без него не засыпает. Зарядка, ноутбук. Больше ничего.
Я не плакала над фотографиями. Я просто не брала их. Стояли на полке — пусть стоят.
В коридоре задержалась. Та доска у порога, третья от стены. Наступила. Постояла.
Потом вышла. Замок щёлкнул.
Такси уже ждало.
Сейчас мы в другом городе — я и Матвей. Он пошёл в новый садик, привык за месяц. Теперь сам тащит сапоги с полки — оба.
Есть человек. Он хороший. Больше не скажу.
Иногда звонит бывший. Голос трезвый — значит, раньше восьми. Позже восьми — уже другой голос, я не беру.
Он спрашивает про Матвея. Я отвечаю. Иногда спрашивает, как я.
— Нормально, — говорю.
Это правда.
Та шутка про директора и микрофон — я иногда её вспоминаю. Не с болью. Просто вспоминаю. Он тогда так смеялся.
Интересно, смешит ли она её до сих пор.
Матвей сегодня нарисовал меня. Выдал лист — там круг, два глаза, руки из боков. Сказал: «Это ты. Красивая».
Я поставила на холодильник.
Вот, собственно, и всё.
Начало: