все главы здесь
часть 1 здесь
Глава 10
Так и стали жить: бабка с дедом, Мишаней и Архипкой в одной хате. Вечером к ним приходили ночевать Настенька и Аксинья. Степан и Лиза оставались сами со всеми ребятишками — давали Аксинье и Насте отдых.
Как-то уже в конце марта бабка сказала Насте:
— А ну-кось, приляг, гляну тебе. Чевой-то ты шибко долго ходишь. Пора бы ужо и разрешитьси.
Настя кивнула и бесстрашно легла на лавку. А чего бояться? Чувствовала она себя хорошо, ребятенок внутри шевелился исправно, иногда даже чересчур.
Бабка прощупала весь живот, приложила ухо, покачала головой и вдруг задала неожиданный вопрос:
— Унуча, тебе иде сподручней-то будеть? У своей хате аль у нас с дедом?
— Чевой? — Настя не ожидала такого вопроса и не знала, как на него ответить.
Бабка хмыкнула недовольно:
— Чевой, чевой! Родить иде будяшь — спрашиваю у тебе?
— Иде скажашь — тама и буду!
Вроде не боялась, а голос задрожал. Одно дело у других принимать, и совсем иное — рожать самой. Хоть и доверяла бабке полностью, а какой-то червячок заерзал.
— Бабусенька, так ить молчить ребятенок-то.
— Так быват, унуча. Ленивай аль ишо чевой.
Бабка заподозрила неладное, но пугать любимицу раньше времени не хотела.
— Ну так иде родить хошь? У себя аль у нас с дедом?
— Бабусенька, ты ужо много робят приняла в своей хате. Давай и я тама буду, — Настя посмотрела на бабку с надеждой.
Лукерья кивнула согласно:
— Ить севодни, как усе улягутси — так и за дело примемси.
Видя Настин испуг и недоумение, бабка смягчилась:
— Ничевой, милмоя. Молиси покамест. Богородице нашей и Господу Вседержителю — на их токма и уповаем.
Бабка видела, что Настя тревожится еще сильнее, и тогда она обняла ее и прижала к себе, зашептала на ухо:
— Усе ладно будеть.
— Обещаеси? — выдохнула Настя.
— Вот те крест! — Лукерья перекрестилась троекратно.
Настя вслед за ней.
— Бабусенька, а Степе-то ить можно сказать?
— А то как жа! — кивнула бабка. — Токма не чичас. Вечор — и скажем.
Сказала и ушла по своим делам — к Марфе с Галей заглянуть, травы дедовы перебрать — он попросил, да с ним словом перекинуться.
А Настя осталась в хате со Степой и Лизой. Вроде и дел полно — пеленки детские надо бы перестирать, да рубашонки перебрать, а руки не слушались.
Взяла она корыто, налила воды — расплескала. Нагнулась поднять тряпку — в пояснице вдруг потянуло, будто кто невидимый придержал. Настя выпрямилась, перевела дух.
— Пустяшно ить дело, — прошептала сама себе. — Пустяшно… усе бабы рожають.
Ребятенок внутри притих. Не совсем — но не так, как обычно. Не толкался, не ворочался, а будто затаился. От этого Насте стало не по себе. Она положила ладонь на живот, погладила осторожно.
— Ну ты чевой… — прошептала. — Отзови, а?
Ответа не было. Пеленки валились из рук, узлы не вязались, вода в корыте остывала, а Настя все стояла, прислушиваясь к себе. То жаром ее обдавало, то знобило. Она затянула платок потуже, даже на узел завязала крепко.
Вошел Степан в горницу, остановился на пороге, посмотрел внимательно.
— Ты чевой такая, Нась? — спросил он негромко. — Побелела уся чевой-то…
Настя вздрогнула, будто поймали ее на чем-то. Поспешно улыбнулась — криво, неубедительно.
— Да ничевой, Степушка. Устала токма. Весна, поди ж.
Она отвернулась к корыту, чтобы он не видел глаз.
Степан еще постоял, помялся. Мужицкое сердце чуяло неладное, а слов подходящих не находилось.
— Мабуть, приляжешь? — предложил он осторожно.
— Да чичас… чичас… — ответила Настя слишком быстро. — Вот пеленки домою — и приляжу.
Степан кивнул, но не ушел. И тут вдруг — коротко, глухо, где-то глубоко внутри — у Насти кольнуло. Не болью еще, а вроде как предупреждением. Она схватилась за край стола, выдохнула.
За окном вдруг разлаялся Барбос, заржал громко Ворон— жизнь шла своим чередом.
Настя снова подтянула платок — и без того туго сидевший, почти задохнулась.
Степан это движение знал. Не раз видел: так она делала, когда внутри у нее все сжималось от страха или волнения, и слов не хватало.
Он тогда шагнул ближе, голос стал строже, ниже:
— А ну, говори чичас мне. Чевой стряслоси? Худо тебе?
Помолчал миг — и добавил уже резче:
— Я чичас бабке скажу.
Настя дрогнула, губы у нее задрожали. Она хотела было отмахнуться, как раньше, да не смогла. Слезы сами выкатились, горячие, без спросу. Она уткнулась ему в грудь, прижалась всем телом, как маленькая, и всхлипнула:
— Да знай она, Степушка… — слова путались, ломались. — Ить… рожать мене севодни…
Степан будто не сразу понял. Замер, только руки крепче сжались у нее на плечах.
— Как… севодни? — переспросил он глухо. — Как рожать?
Он отстранился, заглянул ей в лицо.
— Нешто болить у тебе? — спросил уже тише, с испугом.— Начинаетси рази?
Настя кивнула едва заметно.
— Не шибко ишо… — прошептала. — А чую… нутром чую. Не так усе, Степа. Ребятенок притих. И тянет… от тут, — она положила руку ниже живота. — Не шибко.
Степан побледнел. Он хотел быть сильным, хотел сказать что-нибудь правильное, мужицкое, да слова разбежались.
— Бабку… — выдохнул он. — Бабку чичас… Я мигом.
Он шагнул к двери, но Настя схватила его за рукав.
— Не беги, — попросила. — Погодь. Не велела они покамест тебе говорить. Она сказала — вечор севодни.
Степан остановился, сжал зубы.
— Токма бы не поздно, — почти прошептал он.
Настя посмотрела на него — прямо, спокойно:
— Так ить бабка сама знат, — сказала она. — И Бог.
Она снова прижалась к нему, а он стоял, обняв ее, и чувствовал, как под ладонями медленно, упрямо меняется ее тело.
Степан обнял ее крепче, но в то же время очень осторожно, будто держал не живого человека, а хрупкую чашу, от одного неловкого движения способную пойти трещиной. Он говорил, а сам чувствовал: слова даются ему трудно, будто каждое приходится выталкивать из груди.
— Усе будет ладно, Настенька… — произнес он медленно, почти убаюкивая. — Пральна. Бабка ж с нами. Она худова не допустить с тобой. Ты у мене крепкая… ты вынесешь.
Он гладил ее по спине — мерно, одно и то же движение, как когда-то… и тут его будто резануло изнутри. Катя…
Перед глазами вдруг встала она — бледная, уставшая, с тем самым взглядом, в котором было и счастье, и страх. Тоже говорила тогда: «Не бойси, Степа Усе будеть ладно».
А потом… потом стало тихо. Слишком тихо.
Эта тишина до сих пор жила в нем. Не как воспоминание — как рана, что затянулась, да не зажила. И сейчас она вдруг снова заныла, отозвалась тупой болью где-то под сердцем.
Он почувствовал, как у него задрожали пальцы. Быстро спрятал это — не имел он права пугать Настю. Она и так держалась из последних сил.
— Ты токма не думай худова, — сказал он уже строже, будто убеждал самого себя. — Не дай страху верх взяти. Страх — он хуже всякой хвори. Чевой жа о нежданном горе горевать?
А сам думал совсем о другом: «А ежеля опять? Ежеля Господь снова забереть?»
Мысль эта была такой страшной, что он даже не дал ей оформиться — оттолкнул, как отталкивают дурной сон.
Он прижался лбом к ее макушке, вдохнул знакомый запах.
«Живая. Здеси. Со мной», — повторял он про себя, как молитву.
— Я с тобой буду, — сказал он глухо. — Не отойду ни на шаг. Слышишь? Никуда не денуси.
Настя всхлипнула, кивнула ему в грудь. А Степан стоял, держал ее и чувствовал: страх никуда не делся. Он сидел в нем, тяжелый, каменный, большой. Но поверх страха было другое — решимость. Та самая, что рождается не от силы, а от пережитой потери.
Он уже однажды не уберег. Второго раза он себе не простит.
Други мои! Вы мене подсобляети и самя не знай — ить как жа чисас мене без ентого никак! 😊😊😊
От здеси мабуть ишо кто захочеть🙏
Татьяна Алимова