все главы здесь
часть 1 здесь
Глава 11
НАЧАЛО
Настя всхлипнула, уткнулась Степану в грудь и вдруг замерла. Слезы еще текли, а внутри стало тепло и спокойно. Не от слов даже, а от того, как он ее держал: крепко, но бережно, будто боялся неловким движением навредить.
И в этой тревоге, в его сдержанной строгости, было столько заботы, что у Насти защемило сердце — сладко и больно разом.
Она всегда знала, что Степа ее не любит, просто никогда не разрешала себе даже думать об этом.
За все то время, что он был рядом, он ни разу не коснулся ее как мужчина. Ни случайно, ни в забытьи. Всегда держал дистанцию — уважительную, почти нарочитую.
— Ты ить брюхатая, — говорил он, отводя глаза, если Настя хоть чуть приближалась к нему с понятной целью. — Нельзя енто покамест. Потерпи малость. Успеетси ишо.
Что оставалось Насте? Лишь кивать и соглашаться. Какую мужскую ласку она видела? Несостоявшееся насилие от молодого барина и состоявшееся от Ефима? А тем не менее Марфа рассказывала шепотком о том, как был нежен с нею Митрофан, да и Аксинья частенько вздыхала, вспоминая своего покойного мужа:
— Как обниметь, как зацелуеть — так у мене и сердце ить у пятки и ускочить.
Да что и говорить — даже Галя вздыхала и вспоминала своего Антипку.
— Ласковай был, — говорила она с тоской. — Кажну ночь енто самоя-то яму подавай.
Говорила, а сама краснела. И Настя понимала по рассказам баб, что утехи с мужьями приятны, и ей тоже хотелось быть мужней женой и познать это. Степа был добр к ней, жалел, во всем помогал, берег ее, но это было так, будто она была его младшей сестрой, а никак не женой.
Настя хорошо помнила, как он смотрел на Катю, — совсем другим взглядом. Видела в его глазах нежность, огонь, который как ни прячь, а он виден. И понимала: с ней у него иначе. Спокойно, честно, по-доброму, но совсем не так.
Она была рада, что он рядом — опора, крыша, защита, но не любовь. И оттого сейчас, когда он встревожился по-настоящему, когда голос у него сорвался, а ладони дрогнули, ей вдруг стало особенно дорого это мгновение. Пусть не любил, как Катю, зато переживал, а значит — не пустое она место в его жизни.
— Не плачь, Настенька, — глухо сказал Степан, гладя ее по спине, осторожно. — Слышь-ко, не плачь. Бабка у нас — ить золото. Ежеля сказала — значить, знат усе.
А самому было тяжело дышать.
В груди у него будто снова что-то разомкнулось — та самая, не зажившая до конца рана. Перед глазами на миг вспыхнуло: Катя, бледная, с мокрыми висками, с той самой улыбкой — тихой, усталой… Он резко моргнул, качнул головой, прогнал видение, стиснул зубы.
«Токма бы не так, — думал он. — Господя, только бы не сызнова…»
Он прижал Настю крепче, будто своим телом мог заслонить от всего на свете.
— Усе будеть ладно! — повторил он уже скорее себе, чем ей. — Слышишь мене? Усе.
А Настя, чувствуя его напряжение, вдруг перестала плакать. Только крепче ухватилась за рубаху у него на груди и шепнула тихо-тихо:
— Я не боюси… Токма ты не уходи.
И в этот миг в сенях скрипнула дверь. Лукерья вошла неслышно, как всегда. Глянула раз и все поняла в тот же миг.
— Так и знала, што не стерпишь и усе яму разболташь.
— Бабка Лукерья, — прижав руки к груди и сильно волнуясь, обратился Степа к бабке: — Дозволь мене рядом быть… ну када… ну енто начнетси у Насти!
— Ить чевой удумал? Нечевой мужакам делать тама, иде баба рожат. Чичас можашь тута быть, коль делать тебе нечево. А вечор — выгну тебе отседова.
Степан удрученно кивнул.
— Понямши.
Он молча разжал руки, будто с усилием, словно отрывал от себя. Глянул на Настю в последний раз — пристально, тяжело — и вышел из горницы, аккуратно прикрыв за собой дверь. Шаги его еще слышались в сенях, потом стихли.
Лукерья тут же обернулась к Насте и строго сдвинула брови.
— Эх ты, баба… — сказала негромко, но с укором. — Говорила ж — погодить надоть. Мужицкое сердце — оно не камень. Зря ты яму душу растревожила раньша поры-то.
Настя виновато опустила глаза.
— Бабусенька… — прошептала она. — Не стерпела я. Он спросил… а я ить не смогла сбрехать.
Лукерья вздохнула, махнула рукой.
— Ладно уж. Што сказано — то сказано. Токма смотри у мене — не кисни. Таперича тебе крепкой быть надоть, а не слезы лить. Слезами тут не подсобить.
Она засуетилась, принялась по хате ходить: узелки с травами открывать да пригоршнями набирать те, что нужны были. А Настя присела на лавку, сложила руки на животе и притихла, будто и не в хате даже, а где-то в другом месте оказалась.
День потянулся для нее странно. То тянулся, и каждая минута давила, напоминала о вечере, что неумолимо приближался.
То вдруг летел — и Настя с испугом ловила себя на том, что солнце уже клонится, что тени в горнице стали длиннее.
Она пыталась занять себя делом: перебрала сухие пеленки, перемыла посуду, даже пол подмела — да все из рук валилось. То тряпка выпадет, то чашка, то голова вдруг закружится ни с того ни с сего.
Ребенок внутри вел себя чудно. То начинал вертеться, крутиться, будто места ему мало — бил ножкой в живот так, что у Насти перехватывало дыхание и в глазах темнело. Она стискивала зубы, терпела, только тихо охала, прижимая ладонь к боку.
А то замолкал надолго. Совсем. И тогда Настю охватывал страх — липкий, холодный. Сердце у нее начинало колотиться, и она замирала, прислушиваясь.
— Живой ли ты, голубчик… — шептала она, наклоняясь вперед, будто могла услышать ответ. — Ты токма дай знак… хочь малай…
И каждый толчок после такого молчания был для нее не болью — спасением.
К вечеру ей стало совсем не по себе. Хотелось, чтобы этот вечер никогда не наступал. Чтобы солнце застряло над лесом, чтобы время остановилось. Потому что как ни оттягивай — а страшно все равно. Страшно не от боли даже — а от неизвестности.
Она думала о Степане. О том, как он сейчас там, во дворе или у хлева, ходит из угла в угол, делает вид, что занят, а сам, поди, каждую минуту тоже считает. И от этой мысли было одновременно и теплее, и тревожнее.
«Господя, Милостивай, — молилась она про себя, — дай мене силы. Не ради мене — ради дитяти. И яво не остави… и Степке подсоби, Господя…»
А за окном уже синело. И Настя знала: скоро бабка скажет свое короткое, бесповоротное слово, и дороги назад не будет.
Перед тем как сесть вечерять, бабка Лукерья молча подала Насте кружку.
— Выпей, — сказала коротко, не глядя.
Настя взяла. Отвар был горячий, темный, густой, пах как-то странно. Настя не знала этот запах, не узнала траву. Она сделала глоток — и едва не поперхнулась: горечь обожгла язык, будто полынь с топором вместе бабка сварила. Хотелось сплюнуть, закашляться, но Настя сдержалась. Выпила все до дна, морщась, с усилием глотая.
— Бабушка… а чевой енто? — почти сорвалось с губ.
Но она промолчала. Спросит потом… Если останется жива.
Мысль эта — страшная, чужая прежде — в последнее время все чаще приходила сама, без зова. Тихо садилась рядом и никуда не уходила.
Настя гнала ее, крестилась украдкой, шептала молитвы, но сегодня страх был особенно настойчив. Потому что Катя тоже, верно, пила свои травы. Потому что Катя тоже сначала не боялась — а потом легла и не встала.
И главное — ребенок ведь еще не просился. Не было у Насти тех схваток, про которые бабы рассказывали, не ломило поясницу, не скручивало так, чтобы криком кричать. А бабка сказала: «Пора». Сказала уверенно, не обсуждая, будто речь шла не о жизни человеческой, а о том, что надо идти в лес силки проверять. Всего-то ничего. Силки.
Настя сидела за столом, не чувствуя вкуса еды. В груди то сжималось, то отпускало, а в голове крутилась одна и та же мысль: «А ежеля и я — как Катя?..»
Она невольно положила ладонь на живот. Ребенок словно почуял — толкнулся вдруг резко, больно. Настя вздрогнула, но тут же обрадовалась этому толчку, как знаку.
— Тут ты… — прошептала она одними губами. — Ну и слава Богу…
Но радость была хрупкая. Потому что она знала: сегодня ночью все решится. И как ни тяни время, вечер все равно придет.
Есть после того отвара Насте совсем не хотелось. Да бабка и не велела.
— Не надоть исть, — сказала коротко. — Токма кусок хлеба съешь. Да водицы попей. Да не боиси ты, — добавила и погладила Настю по платку. — Чижолая не останесси.
Настя улыбнулась и послушно отломила ломоть, пожевала, почти не чувствуя вкуса, запила холодной водой. Хлеб лег тяжело, будто комом. Лукерья добавила сухо, уже без ласки, без утешения:
— Потом наесси.
После еды бабка снова подала кружку. Этот отвар был уже другой — светлее, пах мягче, теплее. Горечь в нем все равно была, но не злая, не режущая, а тянучая, будто мед с травой перемешан. Настя выпила и его, закрыв глаза, стараясь не думать, что именно сейчас в ней начинает что-то меняться.
В хате тем временем стало тише. Степан с Аксиньей ушли к Тихону. Осталась Лиза с детьми. Младенцы сопели, покряхтывали, будто чувствовали, что скоро к ним прибавится еще один голос.
— Ну, — сказала Лукерья, — теперича раздевайси до рубахи и на кровать.
Настя повиновалась. Сняла сарафан, аккуратно сложила, будто это имело сейчас какое-то значение. Перекрестилась — раз, другой, третий — и только после этого легла, вытянувшись на постели. Рубаха показалась вдруг слишком тонкой, а кровать — непривычно узкой.
Она лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к себе. В животе было неспокойно, но еще совсем не больно — будто что-то осторожно пробовало силу, проверяло, готова ли она.
Лукерья подошла ближе, поправила край рубахи, окинула Настю внимательным, строгим взглядом. Ни лишнего слова, ни суеты, только дело.
А Настя лежала и думала, что пути назад уже нет, и ей обязательно придется пройти этот путь.
«Чижолая не останесси», — звучало в голове.
И от этой мысли ей стало невыносимо страшно — и странно спокойно одновременно.
Благодарствую вама, милмои, што подсобляете. А ежеля кому енто неприятно, таки делов-то? Ить можно уйтить отседова да и усе! 🤣🤣🤣
а подсобить малость можно здеси
Продолжение
Татьяна Алимова