– Нет, ну ты скажи, куда это годится? – Валентина шумно выдохнула, поправляя подол, точно он был виноват во всех её бедах. – Я к ней и так, и эдак, а она смотрит сквозь меня, как сквозь банку стеклянную. Я ей: «Деточка, природу-то не обманешь, часики-то тикают», а она мне — про какой-то тайм-менеджмент. Ты, говорит, мама, просто не понимаешь, сейчас другое время. А время-то, оно всегда одинаковое, Надюш. Что тогда рожали, что сейчас. Бабы-то не перевелись еще, а эти вот, с дипломами, будто бесчувственные какие.
Надюша, грузная, крашеная в рыжину женщина с вечной папиросой в руке — правда, сейчас она просто вертела в пальцах сухой березовый листок, потому что курить на скамейке перед подъездом бросила еще в прошлом году, а привычка-то осталась, — хмыкнула низко, гортанно, будто кошка мурлыкнула. Она вообще мало говорила, но каждое её слово било точно гвоздь в шляпку. Вот и сейчас подождала, пока Валентина наберет побольше воздуха, и вклинилась своим коронным:
— Валь, уймись. Ты чего завелась-то с утра пораньше? Делать тебе нечего — невестку шпынять. Она тебе что, крепостная? Пусть работает, деньги лишними не бывают. Ты б лучше порадовалась, что она не на шее у твоего оболтуса сидит, а сама шуршит по хозяйству жизненному.
— Да какое там шуршит! — всплеснула руками Валентина, и в этом жесте было столько искренней бабьей тоски, что даже всегдашняя ирония Надюши чуть подтаяла. — Она не шуршит, она карьеру строит. Это ж болезнь теперь такая, модная. Вскакивает ни свет ни заря, обвешается своими проводами, в экран уткнется — и нет человека. В выходные, представляешь, вместо того чтобы пирогов напечь или хотя бы просто по-человечески посидеть, она на какие-то созвоны записывается. «Нетворкинг», — говорит. Тьфу, слово-то какое поганое, будто харкнул кто. А я смотрю на сына, на Вовку моего, — он же сам не свой. Вроде и мужик взрослый, а глаза, как у побитого щенка. Тоскует по ребенку, я же вижу. Но слово боится поперек сказать. Она ему такого в голову вбила про «осознанное отцовство», что он мне вчера за ужином выдал: «Мам, мы пока не готовы к расширению личных границ». Ты слыхала? Границы у них! Я чуть тарелкой не подавилась. Какие, на фи... такие границы, когда в паспорте печать стоит? Это ж семья, а не офисное помещение.
Надюша хрустнула листком, и сухие крошки посыпались на её мощные колени. Она стряхнула их, словно отметая всю эту философию.
— Ой, Валька, темнота ты дремучая. А ты бы что хотела? Чтоб она в декрет ушла, в четырех стенах с коляской закисла, пока твой Вовка копейки в дом тащит? А она, видать, баба с головой, знает, что на одну зарплату сейчас не разгуляешься. Может, она сначала фундамент подстелить хочет, чтоб потом спокойно в эту самую коляску супчик из брокколи заливать и не думать, как памперсы купить. Времена, подруга, не те, когда мы с тобой за сарафаном в сельпо бегали и счастливы были. Сейчас ипотеку ипотекой не вышибить, а дети — это, знаешь ли, такое удовольствие, которое дороже любой кредитной машины.
— Да понимаю я всё, — замахала на неё рукой Валентина, и в голосе её прорезались высокие, почти плачущие ноты. — Не глупая. Но ведь страшно. Мне-то уж седьмой десяток, Надюш. Я боюсь не дожить до внуков. Вот о чем сердце болит. Не о том, что она плохая или ленивая. Она, может, и хорошая, хозяйственная по-своему. Но холодная какая-то, будто рыбка в аквариуме. Я ей как-то принесла старые пинетки Вовкины, что еще моя мама вязала, связала в узелок аккуратненько, с умилением таким, душу хотела разбередить. А она глянула на них, как на музейный экспонат, и говорит: «Ой, Валентина Петровна, это такой винтаж! Можно, я их в соцсеть выложу, в сторис?» В сторис, понимаешь?! Я чуть этим самым узелком ей в лоб не запустила. Что ж это за жизнь будет, если ребенка не в пинетках, а сразу в чужой экран пихать? Ей бы все напоказ, а мне бы просто посидеть с малышом в тишине, кашку манную варить... Неужели я так много прошу? Просто чтоб род продлился, чтоб было для кого щи варить, пока руки носят. А то ведь куда я потом приткнусь? Кому я буду нужна со своей заботой?
Надюша молчала долго, так долго, что даже воробьи, копошившиеся в пыли у скамейки, затихли. Она смотрела куда-то поверх панельных девятиэтажек, туда, где садилось августовское солнце, и её рыжие волосы в этот миг казались просто медным тазом для варенья, начищенным до блеска. Наконец она повернулась к Валентине и приобняла её за плечи, тяжело и надежно.
— Не причитай раньше времени. Нечего загадывать. Им, молодым, сейчас трудно, никто рожать не хочет, потому что страшно. Страшно не справиться, страшно потерять эту свою «самость». А ты ей про щи да про пинетки... Ты ей лучше про другое скажи. Не дави на жалость, Валь. Скажи, что Вовка твой, когда маленький был, один раз засунул фасолину в нос и ты его в четыре утра в скорую везла, а он тебе в ухо сопел и смеялся, потому что думал, что это игра. Вот такие вещи рассказывай. Живые, смешные, дурацкие. А про «часики» — забудь. От этих разговоров у них только спазм в голове случается. И не трогай ты её с этим «приткнуться». Ты не вещь, чтоб тебя притыкали. Будешь на лавочке со мной сидеть, философствовать, пока они карьеру строят. Пусть строят. Глядишь, и построят чего путное.
Валентина всхлипнула, но уже без прежней истерики, а как-то облегченно, по-старушечьи вытирая сухие глаза краешком платка. Она набрала в грудь воздуха, чтобы что-то возразить, но Надюша её опередила, поднимаясь с лавки и отряхивая юбку. Она бросила взгляд на окна квартиры Валентины, где горел ровный, почти стерильный свет диодных ламп, за которыми угадывался силуэт невестки с ноутбуком в руках, и вдруг выдала коронное, циничное, но от этого не менее правдивое:
— Слушай, а может, оно и к лучшему? Ты вспомни, как твоя золовка родила троих по молодости да по глупости? И что толку? Сидит теперь, в той же хрущевке, воет на луну, потому что мужик сбежал, а эти трое ей всю молодость выели, да еще и внуков своих подкидывают на выходные. Так что не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Может, твоя невестка просто умнее нас всех. Может, она сначала хочет стать человеком, чтобы потом не сделать своих детей сиротами при живой матери, которая с утра до ночи горбатится за копейки. Ты об этом подумай.
Валентина ничего не ответила. Она смотрела на окна и думала о том, что в словах Надюши, грубых, как мешковина, было что-то неуютное, неудобное, что не укладывалось в её простую схему мира. Что, может быть, любовь к внукам — это не только право, которое она заслужила, но и эгоизм, который она пытается натянуть на чужую жизнь, как старый, севший после стирки чехол. И что невестка, может быть, боится не меньше неё. Просто боится другого.
Лампы в окне погасли, оставив только синеватый мерцающий отблеск, и в этом молчании, подсвеченном экраном, Валентине вдруг почудилась такая глубокая, невысказанная тоска, что она поежилась.
— А что толку? — хмыкнула она уже сама себе в ответ на свои же мысли, поднимаясь следом за подругой. — Пойду-ка я, правда, чайник поставлю.
✅ Вы дочитали до конца. А это значит, что что-то в этой статье отозвалось у вас. Если вы хотите узнать больше о том, как быть счастливой и любимой, о чем обычно замалчивают, то подписывайтесь на канал и ставьте «Нравится».
❤️ Спасибо тем, кто поддерживает канал! Благодаря вам я продолжаю публиковать статьи. Вы можете нажать «поддержать» или подписаться на премиум статьи, если хотите помочь каналу. Становитесь частью нашего закрытого круга, где делятся проверенными секретами и опытом.