Накануне сражения у Ватерлоо Наполеон сказал своему окружению, что Веллингтон никудышный генерал, а англичане плохие солдаты, и что дело уладится за завтраком. К ужину он бежал с поля в карете, бросив шляпу, шпагу и собственную армию.
Эти двое родились в один и тот же год, 1769-й. Один на Корсике, в семье обедневшего адвоката с итальянской фамилией Буонапарте. Другой в Дублине, в семье ирландского аристократа Уэлсли, тоже не слишком богатой и тоже на окраине большой империи. Оба росли чужаками в стране, которую потом будут защищать или покорять. Артур Уэлсли стеснялся своих ирландских корней всю жизнь. Наполеон до старости говорил по-французски с акцентом, над которым посмеивались парижские салоны.
Карьеры начались похоже. Артиллерийское училище в Бриенне и Париже у одного, военная академия в Анже у другого. Оба считались способными, но ничем особенно не выделялись. Юный Уэлсли вообще больше играл на скрипке, чем учил тактику, и мать называла его «бедным Артуром», от которого ничего хорошего не выйдет.
А дальше пути разошлись на два десятилетия.
Наполеону повезло с эпохой. Революция вынесла его наверх стремительно, как щепку в половодье. Тулон, итальянский поход, Египет, 18 брюмера, корона. К тридцати пяти он был императором, к сорока стал хозяином Европы от Мадрида до Варшавы. Его узнавали по силуэту: серый сюртук, треуголка поперёк, рука за бортом. Маршалы боготворили его и боялись. Солдаты шли за ним в снег, в песок, в любую безнадёгу.
Веллингтон поднимался иначе. Медленно, через службу в Индии, где никто из больших европейских генералов и не думал делать имя. Ассайе, Аргаон, осада Серингапатама. Он научился там тому, что потом спасло его при Ватерлоо: терпению, расчёту провианта до последнего сухаря, умению ждать, пока противник сам сделает ошибку. Никакой бравады. Никаких блестящих манёвров ради красоты. Он сам говорил позже, что его война в том, чтобы знать, чего нет за холмом.
Их фронты долго не пересекались. Наполеон громил австрийцев и пруссаков, Веллингтон выбивал французов из Португалии и Испании. Пиренейская война шла шесть лет. Маршалы императора, Массена, Сульт, Мармон, Жозеф Бонапарт, по очереди приходили на полуостров и по очереди уезжали побитые. Наполеон смотрел на это сверху и не считал Веллингтона серьёзной угрозой. У него были другие заботы: Москва, Лейпциг, отречение.
Эльба казалась концом истории.
Весной 1815-го он вернулся. Высадился на юге Франции с горсткой гвардейцев и за двадцать дней прошёл до Парижа без единого выстрела. Полки, посланные его арестовать, переходили на сторону императора целыми колоннами. Людовик XVIII бежал в Гент. Европа в ужасе собирала новую коалицию, седьмую по счёту.
Веллингтон в это время сидел на Венском конгрессе и узнал новость за обеденным столом. Говорят, он отложил вилку и сказал ровным голосом, что теперь придётся заняться делом самому. В апреле он уже принимал командование союзной армией в Нидерландах. Армия была сборная: англичане, шотландцы, ганноверцы, голландцы, бельгийцы, брауншвейгцы. Сам герцог называл её «позорной». Многие части он видел в бою впервые.
Наполеон спешил. Он понимал: если дать коалиции собраться, его раздавят числом. Австрийцы шли через Рейн, русские подтягивались следом. Под рукой были только две армии союзников, ещё не соединившиеся: англо-нидерландская Веллингтона и прусская Блюхера. Их и нужно было разбить порознь, пока остальные не подоспели.
15 июня французы перешли границу Бельгии. План был точен и красив. 16 июня император сам атаковал пруссаков при Линьи и опрокинул их. В тот же день маршал Ней дрался с Веллингтоном при Катр-Бра и удержал герцога на месте. Половина дела была сделана. Оставалось добить англичан, пока Блюхер откатывается.
Дальше начались странности. Ней действовал нерешительно. Маршал Груши, посланный с тридцатью тысячами добивать пруссаков, потерял их в дождливых полях и весь день 18 июня двигался не туда. Сам Наполеон, страдавший в те дни то ли от геморроя, то ли от расстройства желудка, поднялся поздно и атаку начал не на рассвете, как обычно, а в половине двенадцатого. Земля после ночного ливня раскисла. Пушки увязали. Каждый час задержки приближал прусские колонны.
Веллингтон стоял на гребне у деревни Мон-Сен-Жан. Позиция была выбрана им заранее, ещё за год до этих событий: герцог объехал тогда окрестности Брюсселя и пометил это место в записной книжке. Гребень, обратный скат, две укреплённые фермы перед линией, Угумон на правом фланге и Ла-Э-Сент в центре, густой лес за спиной. Войска он расположил так, как привык в Испании: основная масса за гребнем, в укрытии от французских ядер.
Бой начался с Угумона. Французы атаковали ферму, и атака должна была быть отвлекающей, но втянулась и съела целую дивизию. Гвардейцы королевской семьи закрылись за каменной стеной и держались весь день. Ядра падали во двор. Крыши горели. Раненых не успевали выносить. Угумон не пал.
Потом пошла большая французская пехота на центр. Корпус д'Эрлона, четыре дивизии в плотных колоннах, поднимался по склону, и казалось, что эта масса просто продавит англичан весом. Веллингтон поднял свою линию из-за гребня, дал залп в упор, и сразу же тяжёлая кавалерия, шотландские греи и иннискиллингцы, ударила сбоку. Французская атака рассыпалась. Но и кавалерия зарвалась, пошла дальше, к самим батареям, и там её перемололи кирасиры.
К двум часам пополудни на восточном горизонте показались тёмные пятна. Адъютанты докладывали разное: то ли войска Груши идут на помощь, то ли пруссаки Блюхера выходят во фланг. Это были пруссаки. Старый Блюхер, накануне раздавленный лошадью при Линьи, поднялся и приказал армии идти на грохот. Говорят, он повторял одно слово: вперёд.
Наполеон бросил против них корпус Лобау и продолжал давить на Веллингтона. Маршал Ней повёл в атаку всю французскую кавалерию, пять тысяч всадников без пехотной поддержки. Они шли по склону тремя волнами, кирасы блестели в просветах между тучами. Английская пехота построилась в каре. Полые квадраты, штыки наружу, офицер с шотландским пледом в центре. Кавалерия обтекала каре, рубила, отходила, снова атаковала. И снова. И ещё раз. К вечеру лошадей под седлом у французов почти не осталось, а каре стояли.
Веллингтон ездил вдоль линии под ядрами. Его адъютанты падали один за другим. Лорд Аксбридж рядом с ним лишился ноги.
– Боже мой, сэр, я потерял ногу, – сказал Аксбридж.
– Боже мой, сэр, и в самом деле, – ответил герцог, не отрывая подзорной трубы от линии.
К семи часам пруссаки уже грызли правый фланг французов в деревне Планшенуа. Наполеон бросил в последнюю атаку Старую гвардию, свою лучшую пехоту, ту, что не отступала никогда. Гвардейцы шли в гору ровными рядами, в высоких медвежьих шапках, под барабан. И впервые за двадцать лет гвардия была отбита. Английские гвардейцы лежали в траве за гребнем, поднялись по команде в десяти шагах и дали залп.
По французской линии прошёл шёпот: гвардия отступает. Этого слова раньше никто не слышал. Армия рассыпалась за минуты.
Наполеон пытался остановить бегущих. Потом сел в карету и поехал к Парижу. В карете остались бумаги, бритвенный прибор, шляпа. Веллингтон в это время встретил Блюхера на дороге у фермы под названием «Бель-Альянс», что значит «прекрасный союз». Старый прусский фельдмаршал обнял герцога и расцеловал. Веллингтон, говорят, поморщился: он не любил, когда его трогали.
Той ночью герцог вернулся на квартиру в деревне Ватерлоо. Слуга подал ужин. За столом было пусто: офицеры, с которыми он завтракал утром, лежали на поле. Он попытался есть и не смог. Положил голову на руки и заплакал, повторяя одно и то же: я надеюсь, что дрался в последний раз, ничего страшнее этой победы быть не может.
Через четыре дня Наполеон вторично отрёкся. Ещё через три недели он сдался англичанам на борту «Беллерофона» и был отправлен на остров Святой Елены в южной Атлантике. Там он прожил ещё шесть лет, диктуя мемуары, споря с губернатором о размере свечей и о том, как его величают в бумагах. Умер в мае 1821-го, пятидесяти одного года, от рака желудка, как и его отец.
Веллингтон прожил вдвое дольше. Был премьер-министром, провёл через парламент католическую эмансипацию, ссорился с королями, чинил свой лондонский дом после того, как толпа разбила окна за консерватизм. Его называли «железным герцогом». Он не любил вспоминать Ватерлоо. Когда художники приходили писать батальные сцены, отказывался позировать в воинственной позе. Когда подходила годовщина, обедал в узком кругу и почти не говорил. На вопрос, что он считает самой большой победой в жизни, однажды ответил: не проиграть тех, кто шёл за мной.
Он пережил своего противника на тридцать один год и умер в 1852-м, в кресле, в замке Уолмер, на берегу Ла-Манша, в виду той самой Франции, откуда когда-то пришла угроза.
Странная пара. Они никогда не виделись, ни до сражения, ни после. Не обменялись ни единым письмом. Один не отрывал глаз от карты противника двадцать лет, другой считал противника досадной помехой. Один поставил на гениальный порыв и каждый раз выигрывал, пока не пришёл день, когда расчёт оказался сильнее. Другой поставил на терпение и упрямство, и именно эти невзрачные качества решили судьбу века.
История любит ставить рядом такие фигуры и спрашивать: кто из них больше? Гений, обрушивший Европу, или тот, кто его остановил и потом просто жил долго и скучно? Решайте сами. Но скажите, на чью сторону встали бы вы, если бы 18 июня 1815 года вам пришлось выбирать у этого мокрого бельгийского гребня.