два чувствовала под собою ноги, но шагала уверенно. Не постучавшись в открытую настежь дверь, прошла прямо к его столу и молча положила перед Сидоровым заявление. Тот посмотрел на нее недовольно: дескать, ходят тут всякие, отрывают от работы. Перевел взгляд на лист бумаги, лежащий перед ним, прочел. Негромко крякнул то ли от недовольства, то ли от неожиданности. Сказал спокойно, уже не стараясь донести свои слова до всех подчиненных:
— Вам не надоело, Катерина Захаровна? Вы меня шантажируете? Я, по-моему, ясно выразился: если я захочу вас уволить, вам не придется писать заявление.
— Нет, не надоело. Зачем ждать, если можно уйти самой? — в тон ему ответила Катя. Едва сдерживала себя — только не надо истерик, он не должен понять, как ей тяжело. — Вы ведь сами сказали, Юрий Витальевич: кого не устраивает работа, могут увольняться, вы не намерены никого удерживать здесь силой. Или я ошибаюсь?
Сидоров вновь перечитал заявление. Взглянул на Катерину, словно видел ее впервые:
— Нет, не ошибаетесь. Но я не имел в виду, что собираюсь расставаться с вами в ближайшее время.
Обвел взглядом офис. Сотрудники тут же опустили головы над столами, словно бы и не думали подслушивать-подсматривать, лихорадочно принялись за работу: одни яростно щелкали по клавиатуре компьютеров, другие схватились за телефоны. Сидоров подошел к двери, аккуратно ее прикрыл. Пару секунд подумал, после чего последовательно закрыл все жалюзи, отгородившись от любопытных взглядов. Вернулся к столу, взял Катино заявление, вновь прочел, или лишь сделал вид, что читает. Повторил:
— Я не планировал расставаться с вами в ближайшее время.
Теперь голос его был совсем иным. Если прикрыть глаза и попытаться забыть про офисную обстановку, можно было представить, что на месте Сидорова-начальника вдруг оказался другой Сидоров, тот, шестилетней давности. Который говорил не металлическим голосом, а живым, человеческим, теплым и ласковым, иногда насмешливым, но таким родным. И, если бы не семейное фото в прозрачной полукруглой рамке, Катерина и в самом деле могла бы забыться и поплыть. Но нет, фото — вот оно, прямо перед глазами, нельзя про него забыть, даже на минуточку нельзя.
— А я вот, Юрий Витальевич, собралась.
Неимоверно труся, Катя все же решительно и даже с некоторой дерзостью взглянула на него.
— Вы ведь не будете меня удерживать здесь силой, верно? — чуть смелее добавила она.
Сидоров не отвечал, только смотрел ей в глаза, словно заглядывал через них в душу. Потом ответил вопросом:
— А если буду?
У Кати все поджилочки затряслись. Так хотелось крикнуть: "И не надо, не отпускай меня, миленький, родненький, только не отпускай! Пусть у тебя есть рыжая, пусть есть сын, ты только позволь мне быть рядом. Ну пожалуйста, позволь, что тебе стоит?!" Вслух же сказала с усмешкой:
— Не будете, Юрий Витальевич. Никто никого не будет удерживать силой. Мы это уже проходили.
Не хотела первой вспоминать о прошлом, но как-то само вырвалось.
— Проходили, говорите? — Сидоров зачем-то обошел ее, остановился сзади. — Верно, Катерина Захаровна, проходили. Опытные. Вам ваш опыт ничего не подсказывает?
Ох, как подсказывает… Да только толку от него — ноль целых, ноль десятых, все ведь давно в прошлом, ничего не вернуть, не изменить. "Миленький, любименький, отпусти, не мучай, не ради себя ведь стараюсь, только ради твоей семьи!" Вслух же ответила сухо, невыразительно:
— Нет, не подсказывает. И я пришла сюда увольняться, а не рассуждать об опыте.
Тот оставил ее пассаж насчет увольнения без ответа:
— А вот мне подсказывает. Иной раз полезнее удержать силой, чем отпустить на вольные хлеба. Вы не находите?
О чем это он? Удержать силой? О, да. Если бы тогда, шесть лет назад, он не бросил ее в загсе, если бы силой, или уговорами — какая разница — заставил ее принять ненавистную фамилию "Сидоров"… Впрочем, может, он имел в виду совсем другое? Вряд ли прошлое давит его тем же камнем, что и Катерину. У него есть семья, зачем ему прошлое?
— Я, Юрий Витальевич, ваших намеков не понимаю. Я пришла сюда с конкретной целью. Давайте посмотрим правде прямо в глаза — мы с вами не сработаемся, давайте не будем мучить друг друга. Вы — хозяин, уволиться не можете. Стало быть, уходить придется мне.
Сидоров по-прежнему стоял за ее спиной, и от этого Катерина чувствовала себя крайне неуютно. Однако поворачиваться вслед за ним не стала — что она, хвостик, бегать за хозяином.
— А вам так хочется уйти? — вкрадчиво, на самое ушко прошептал он.
Катя дернулась, словно ее насквозь прошило небольшим разрядом электричества. О Господи, что он делает? Ей и без того нелегко удержаться на ногах, а он…
Однако устояла. И даже сумела ответить беспристрастно. Или почти беспристрастно:
— А зачем же, по-вашему, я пришла?
Внезапно она оказалась в плотном кольце его рук. Он снова прошептал на ушко, теперь уже так близко, что она почувствовала не только его дыхание, но и легкое прикосновение теплых губ:
— За этим…
Не успела отреагировать, как он нежно коснулся губами ее шеи:
— За этим…
По ее телу прошла крупная дрожь. Перехватило дыхание, сердце, казалось, ухнуло в бездну.
Рука его быстро дотронулась до нее.
— За этим…
Как хотелось ей утонуть в его объятиях, забыть о том, что лишь хрупкое стекло стен и двери отделяют их от посторонних, что лишь тонкие полоски пластика, скрепленные друг с другом, скрывают их от любопытных глаз. Дыхание ее сбилось, Катя задышала часто-часто, проваливаясь куда-то в небытие, но в последний момент взгляд ее снова натолкнулся на фото в прозрачной рамочке: Сидоров — ее Сидоров? — рыжая, и их замечательный ясноглазый малыш.
— Нет, — вскрикнула она чуть громче, чем хотелось бы. — Нет, не за этим!
Резко выдернула его руку из-под тонкого трикотажного полотна, повторила уже спокойнее:
— Не за этим. Я пришла увольняться.
Сидоров оставил ее в покое. Вернулся к столу, присел на край столешницы.
— Значит, вот как. Увольняться. А если я не уволю?
"Не увольняй, миленький! Не надо! Я ведь не хочу уходить, это всего лишь проклятое чувство долга. Позволь мне быть рядом — лю" цей, подчиненной, посторонней — кем угодно, только бы рядом, миленький…"
Нужно было что-то ответить, но Катерина не нашла слов. Надо было возражать, возмущаться: "Куда ты денешься, не имеешь права!", но не было сил спорить. А еще… Наверное, пересилил страх: а вдруг он действительно подпишет заявление, и что тогда? Тогда — всё, прощай, надежда. Если еще пять минут назад она именно этого и желала — пусть не ради собственного блага, только для того, чтобы Юре жилось легче, то теперь все изменилось. Стоило лишь ощутить на своей коже его дыхание, его теплые руки на груди, и хотелось уже только одного: быть рядом. Потому что второй раз разлуки с Сидоровым она не переживет.
Не дождавшись ответа, хозяин кабинета снова крякнул. На сей раз не удивленно, не растерянно, а с некоторым торжеством:
— А я и не уволю.
Катя не смотрела на него. И хотела бы, да не могла отвести глаз от фотографии. Сидоров проследил за ее взглядом, грустно усмехнулся, и развернул рамку таким образом, что изображение стало Катерине недоступно. Взял ее податливые руки в свои, улыбнулся чуть заметно, едва-едва уловимо, но от этого его лицо перестало быть строгим и чужим. Теперь перед Катериной был тот Сидоров, прежний.
Не поднимаясь со столешницы, смотрел на нее в упор, теребя ее пальчики.
— Катька…
Так он звал ее когда-то. Вроде грубовато, но на самом деле в его голосе при этом сквозила такая нежность, такая ласка, что глупо было бы обижаться. И от этого имени, сменившего подчеркнуто-официальную "Екатерину Захаровну", она поняла, что проиграла. Потому что не было больше сил сопротивляться его обаянию, не было желания гнать от себя любовь. Потому что теперь, услышав это "Катька", она уже не могла думать о благополучии Юриной семьи. Потому что хотелось только одного. Хотелось настолько, что она не могла больше противиться желанию.
Бросилась к нему, обхватила его голову, прижала к себе. Не сдержавшись, простонала:
— Господи-иииии!..
Ей хотелось так много сказать ему, объяснить, что Ковальский — ошибка, и что вместе они совершили целую уйму ошибок, потеряв шесть лет счастья и связав себя узами с совершенно посторонними людьми. Но почему-то ни слова больше не слетало с Катиных губ. Лишь слезы катились из прикрытых от несказанного счастья глаз, а она все терлась щекой, носом о его чуть шершавую от проклюнувшейся щетины кожу. Руки ее съехали чуть ниже, и теперь она обнимала его за плечи. Обнимала так крепко, что руки дрожали от напряжения. И безумно боялась расцепить их — а вдруг он отстранится, и она будет выглядеть гл" п о.
Но г л " п о она выглядела несколько позже, когда покидала кабинет начальника. Хоть бы один из их не слишком дружного коллектива сделал вид, будто занят работой. Нет же, все словно сговорились: смотрели на Катерину кто с удивлением, кто с наглой усмешкой, а кто и вовсе с презрением. Под их перекрестными взглядами ей хотелось провалиться сквозь землю. Казалось, все прекрасно понимали, что именно произошло в начальническом кабинете за плотно закрытыми жалюзи. И вместо того, чтобы расправить плечи и пройти к своему месту гордо, всем видом своим демонстрируя, что ничего особенного не случилось, Катя зачем-то украдкой вытерла губы, своим жестом лишь привлекая внимание к тому, что помада на них совсем отсутствовала.
Рассказ "Катюшина любовь" 13 часть
А еще, в дзене появились донаты. Поддержать автора можно 👉ТУТ👈