Мария замерла с кружкой в руке.
Чай был горячий, душистый, с малиновым листом. Она только вернулась из школьной столовой, сняла фартук, переобулась в старые тапочки и хотела пять минут посидеть спокойно. Пятница, конец недели. Ноги гудели так, будто она не по кухне ходила, а мешки с картошкой на себе таскала.
– Какую теплицу? – тихо переспросила она.
Нина Петровна нахмурилась.
– Вашу большую. У колодца которая. Геннадий сказал, что вы решили участок освободить. Мол, надоело вам с помидорами возиться.
Кружка стукнула о стол.
Мария даже не сразу поняла, что это она сама поставила её так резко.
– Нина, ты сейчас шутишь?
– Да какие шутки, Мария Сергеевна. Там уже половину разобрали. Я думала, ты знаешь.
Мария вышла на крыльцо.
За домом, там, где ещё вчера стояла её гордость – высокая теплица из поликарбоната, аккуратная, крепкая, с деревянными стеллажами вдоль стен, – ходили двое незнакомых мужчин. Один отвинчивал листы, другой складывал дуги на траву. Геннадий стоял рядом, держа руки в карманах, и что-то бодро объяснял.
Мария почувствовала, как внутри поднимается знакомое тяжёлое чувство. Даже не злость сначала. Нет. Сначала обида. Такая густая, липкая, как пролитый кисель, который потом долго не отмыть.
Она пошла к теплице.
– Геннадий, – сказала она ровно. – Что происходит?
Муж обернулся. На лице у него мелькнуло раздражение, но тут же он улыбнулся, будто всё было совершенно нормально.
– О, Маш, ты уже дома? А я хотел к ужину всё закончить.
– Что закончить?
– Ну не начинай. Теплицу забирают. Всё равно она тебе уже не нужна.
Один из мужчин поднял голову и неловко посмотрел на Марию.
– Нам сказали, хозяйка в курсе, – пробормотал он.
– Хозяйка как раз не в курсе, – ответила Мария.
Геннадий вздохнул.
– Маш, ну что ты устраиваешь? Люди приехали, время тратят. Я договорился.
– Ты договорился? – Мария посмотрела на снятые листы. – О моей теплице?
– О нашей, – поправил он. – Мы семья или кто?
Вот это его «мы семья» Мария слышала часто. Очень часто. Обычно тогда, когда Геннадию что-то было нужно.
Когда его сестре Ольге понадобились деньги на ремонт кухни, они тоже были семьёй.
Когда племяннику Артёму захотелось новый телефон, потому что старый «стыдно доставать при друзьях», они тоже были семьёй.
Когда Геннадий уволился с охраны, потому что «начальник глупый и график вредный для здоровья», Мария снова услышала:
– Мы же семья, Маш. Переживём.
И переживали. Только почему-то переживала в основном она.
Мария работала в школьной столовой. Зарплата небольшая, зато стабильная. Летом подрабатывала заготовками: огурцы, помидоры, зелень, рассада. Теплица была не просто теплицей. Это были её руки, её бессонные апрельские вечера, её банки с подписанными крышками, её маленькая свобода.
Родители когда-то оставили Марии этот домик с участком. Не дворец, конечно. Деревянный дом, две комнаты, кухня, старенькая баня. Но для Марии это был родной угол. Она здесь выросла. Здесь сажала первые бархатцы. Здесь прятала от мамы двойку по математике. Здесь потом привозила дочь Свету на каникулы.
Геннадий появился в её жизни, когда Марии было уже за сорок. Весёлый, разговорчивый, с гармошкой на празднике у соседей. Он умел красиво ухаживать: то букет сирени принесёт, то починит калитку, то скажет:
– Машенька, ты у меня женщина золотая. Тебя беречь надо.
Мария тогда и поверила.
Беречь её, правда, быстро перестали.
Сначала Геннадий уставал на работе. Потом работа оказалась «не по душе». Потом «здоровье шалит». Потом он устроился водителем, но через месяц поссорился с хозяином. Потом пошёл в магазин грузчиком, но там «коллектив не тот».
Мария не спорила. Она вообще долго не спорила. Ей казалось, что мужчина в доме всё равно нужен. Да и не плохой он, думала она. Просто мягкий. Просто не нашёл себя. Просто жизнь сложная.
А жизнь и правда была сложная. Только у Марии почему-то сложная жизнь не мешала вставать в пять утра и идти на работу.
– Геннадий, – сказала она теперь, глядя ему прямо в лицо. – Немедленно останови людей.
Он раздражённо дёрнул плечом.
– Поздно уже. Я аванс взял.
– Какой аванс?
– Нормальный. Десять тысяч. Ольге надо было срочно.
Мария медленно повернулась к нему.
– Ольге?
– Да. Артём почти получил права, ему на первый взнос за машину надо. Молодой парень, пусть ездит. Не всё же ему пешком ходить.
Нина Петровна, стоявшая у забора, охнула.
– Геннадий, ты в своём уме? Машина племяннику важнее Машиной теплицы?
Геннадий покраснел.
– Нина Петровна, вы бы не вмешивались. У нас семейное дело.
– Семейное? – Мария усмехнулась. – Тогда почему в этом семейном деле я последняя узнаю, что мою теплицу продают?
– Да хватит тебе, Маш. Не драматизируй. Весной новую поставим.
– На какие деньги?
– Что-нибудь придумаем.
Вот это было любимое слово Геннадия. «Придумаем». Только придумывала потом Мария.
Как растянуть зарплату до аванса. Как купить внучке Соне зимние сапоги. Как оплатить электричество. Как не показать Свете, что у самой в кошельке осталось двести рублей до понедельника.
– Мужчины, – сказала Мария тем двоим, – складывайте всё обратно.
Они переглянулись.
– Мы деньги уже отдали, – сказал один. – Мы не хотим скандала.
– Значит, деньги вам вернут, – ответила Мария.
Геннадий шагнул к ней.
– Маш, не позорь меня.
– Ты сам справился.
– Я сказал, верну потом! Ну что ты за человек такой? Родным помочь нельзя?
Мария посмотрела на него долгим взглядом.
– Родным можно. За свой счёт.
Он фыркнул.
– Опять начинается. Моё, твоё. Теплица, участок, банки. Ты как старуха с сундуком.
Мария почувствовала, как сердце стукнуло сильнее. Но голос её остался спокойным.
– Геннадий, верни людям деньги. Сегодня.
– А если нет?
– Тогда я сама пойду к Ольге и заберу.
Он засмеялся.
– Ольга тебе ничего не отдаст. Она уже Артёму передала.
– Значит, Артём вернёт.
– Ну ты даёшь, Маш. Парню подарок сделали, а ты назад требуешь.
– Кто сделал подарок?
Геннадий замолчал.
Мужчины, не желая попадать в чужую ссору, собрали инструменты и отошли к машине.
– Мы завтра заедем, – сказал тот, что постарше. – Вы уж между собой решите.
Когда они уехали, Мария стояла возле полуразобранной теплицы. Один бок был снят, дверь висела криво, на земле валялись саморезы. Внутри ещё стояли ящики с рассадой поздней зелени. Несколько горшков были опрокинуты.
Геннадий подошёл сзади.
– Маш, ну чего ты? Я же не из вредности.
– А из чего?
– Ольга попросила. У неё тяжело сейчас.
– У неё тяжело всегда, когда у меня что-то есть.
– Не начинай про Ольгу. Она моя сестра.
– А я кто?
Он помолчал.
– Жена.
– Удобно ты сказал. Сестра – родная, а жена – удобная.
Геннадий недовольно отвернулся.
– С тобой невозможно разговаривать. Ты всё переворачиваешь.
Мария молча подняла один горшок, потом второй. Руки чуть дрожали. Она не хотела плакать при нём. Не хотела давать ему эту радость – увидеть, что он снова попал в самое больное место.
Вечером за ужином Геннадий сделал вид, что ничего особенного не случилось. Сел за стол, положил себе картошки, достал из хлебницы батон.
– Соли нет? – спросил он буднично.
Мария стояла у раковины и мыла чашку.
– На полке.
– Ты что, ужинать не будешь?
– Не хочу.
– Вот характер. Из-за железок весь вечер испортила.
Мария обернулась.
– Это не железки.
– Ну теплица. Подумаешь. Ты бы видела себя со стороны. Будто я дом продал.
Он сказал это так легко, что у Марии внутри снова всё похолодело.
Дом.
А ведь Геннадий давно посматривал на дом.
Сначала осторожно.
– Маш, а может, продадим этот участок? Купим квартиру побольше. Нам зачем огород?
Потом настойчивее:
– Ольга говорит, сейчас земля в цене. Надо пользоваться.
Потом уже почти с упрёком:
– Ты за этот дом держишься, как за икону. А жить надо современно.
Мария всегда отвечала одно:
– Этот дом не продаётся.
И разговор заканчивался. На время.
На следующий день к обеду приехала Ольга. Яркая, громкая, с большими серьгами и сумкой через плечо. За ней вошёл Артём, высокий парень с вечно недовольным лицом.
Мария как раз подметала у крыльца.
– Ну здравствуй, родственница, – сказала Ольга. – Слышала, ты вчера концерт устроила.
Мария поставила метлу к стене.
– Здравствуй, Ольга.
– Я прямо удивилась. Генка хотел помочь родному племяннику, а ты так себя повела. Как чужая.
– Геннадий помогал не своими деньгами.
Ольга всплеснула руками.
– Ой, началось! Да что там твоя теплица? Стоит эта рухлядь, глаза мозолит. Ты вечно в земле, как будто тебе заняться нечем.
Артём хмыкнул:
– У тёти Маши всё по старинке. Помидоры, банки, тряпочки.
Мария посмотрела на него.
– Артём, ты телефон, который я тебе на прошлый день рождения купила, тоже тряпочкой считаешь?
Парень сразу отвёл глаза.
Ольга поджала губы.
– Не надо припоминать подарки. Подарила – забудь.
– Вот и я говорю. Геннадий подарил тебе десять тысяч – пусть сам и вспоминает, как возвращать.
– Мы не вернём, – резко сказала Ольга. – У нас расходы.
– Тогда Геннадий вернёт тем людям из своих.
Ольга засмеялась.
– Из каких своих? Ты же знаешь, у него сейчас работы нет.
– Значит, найдёт.
Из дома вышел Геннадий.
– Маш, хватит.
– Нет, Геннадий. Хватит было вчера.
Ольга прошла мимо Марии на крыльцо, будто хозяйка.
– Я вообще не понимаю, почему ты так цепляешься. Дом старый, участок заросший, теплица твоя никому не нужна. Генке давно надо было порядок навести.
– Ольга, – спокойно сказала Мария, – порядок в моём доме буду наводить я.
– В твоём? – Ольга скривилась. – Вы муж и жена. Значит, общее.
Мария не стала спорить. Она знала, что дом принадлежит ей. Но объяснять Ольге было всё равно что объяснять курице, почему небо синее. Та слышит только то, что хочет.
Геннадий, видимо, решил показать себя главным.
– Маша, ты слишком много на себя берёшь.
– Правда?
– Правда. Я мужчина в доме. И если я решил, что теплица не нужна, значит, не нужна.
Мария медленно выдохнула.
– Геннадий, ты вчера уже решил. Посмотрим, что из этого выйдет.
– Да ничего не выйдет! – вспылила Ольга. – Вернутся мужики, заберут теплицу, и всё. А ты можешь дальше свои банки подписывать.
Мария вдруг поняла, что устала. Не физически даже. От этого бесконечного нахальства устала.
Она взяла метлу и снова начала подметать крыльцо.
– Разговор окончен.
Ольга хотела ещё что-то сказать, но Геннадий махнул рукой.
– Пойдём, Оль. Она упрямая сегодня.
«Сегодня», – подумала Мария.
Если бы только сегодня.
Когда они ушли в дом, Нина Петровна снова выглянула из-за забора.
– Маш, ты держись. Если что, я скажу, что видела. Как они разбирали, как Генка распоряжался.
– Спасибо, Нина.
– Ты только не молчи. А то он у тебя совсем распоясался.
Мария кивнула.
Вечером она позвонила дочери Свете. Не хотела тревожить, но голос сам дрогнул, когда она рассказывала.
– Мам, я сейчас приеду, – сразу сказала Света.
– Не надо, поздно уже.
– Надо. Соню к соседке оставлю на час и приеду.
Через сорок минут Света стояла на кухне. Невысокая, худенькая, вся в мать глазами. Она слушала молча, но чем дальше, тем сильнее сжимала губы.
– Мам, сколько можно? – наконец сказала она. – Он же не первый раз.
– Я знаю.
– Ты знаешь, но терпишь. Он твою пенсию будущую заранее пересчитал, твои заготовки ест, твой дом обсуждает с сестрой, теперь теплицу продал. Что ещё должно случиться?
Мария устало села.
– Свет, не начинай.
– Я не начинаю. Я просто боюсь, что однажды приеду, а тут Ольга с Артёмом живут, а ты на раскладушке в кладовке.
– Не говори глупости.
– Это не глупости. Он тебя не слышит, потому что ты всегда прощаешь.
Мария посмотрела на дочь.
– Я не прощаю. Я откладываю.
– Что откладываешь?
– Решение.
Света смягчилась.
– Мам, я с тобой. Ты только скажи.
На другой день Мария встала рано. Геннадий ещё спал. Она сварила себе кашу, выпила чай, собрала в папку документы на дом, старые чеки на теплицу, расписки за материалы, которые хранила просто по привычке. Потом поехала в город.
Никаких громких сцен она не хотела. Ей нужно было понять, как правильно защитить своё имущество и спокойно прекратить этот балаган. В учреждении ей объяснили главное: распоряжаться домом и участком может только собственник. Чужие договорённости без её согласия ничего не решают. Если кто-то повредит имущество, можно обращаться с заявлением.
Мария вышла на улицу и впервые за эти дни почувствовала не страх, а ясность.
Иногда человек терпит не потому, что слабый. А потому, что до последнего надеется: близкий одумается. Но когда надежда заканчивается, остаётся только порядок.
Мужчины за теплицей приехали ближе к вечеру. Геннадий вышел к ним уверенной походкой.
– Ну что, продолжим?
Мария уже стояла у крыльца с папкой в руках.
– Нет, не продолжим.
Старший мужчина поморщился.
– Опять не решили?
– Решили. Теплица не продаётся. Деньги вам вернёт Геннадий. Это его договорённость, не моя.
Геннадий побагровел.
– Маш, ты что творишь?
– Навожу порядок.
– Ты же понимаешь, что я уже потратил?
– Это твоя проблема.
– Твоя теплица? Да ты там только в земле ковырялась, – заявил муж, потому что Ольга с Артёмом как раз вошли во двор и услышали разговор. – Не строй из себя владелицу завода!
Мария посмотрела на него спокойно. Очень спокойно.
И от этого Геннадию, кажется, стало не по себе.
– Я не владелица завода, – сказала она. – Я хозяйка своего дома. И своего участка. А ты, Геннадий, гость, который слишком долго считал себя хозяином.
Ольга ахнула.
– Ничего себе! Мужа гостем назвала!
– А как ещё назвать человека, который продаёт чужое без спроса?
Артём буркнул:
– Мы деньги не вернём.
– Тогда вернёт Геннадий. Перед вами он взял, перед вами пусть и отвечает.
Мужчина, приехавший за теплицей, посмотрел на Геннадия уже совсем иначе.
– Слушай, хозяин, ты нас зачем втянул? Мы по-человечески приехали. Раз хозяйка против, нам чужого не надо. Деньги верни.
– Потом верну, – процедил Геннадий.
– Нет уж. Мы завтра зайдём. И без фокусов.
Они уехали, оставив во дворе тяжёлую тишину.
Ольга первой нарушила её:
– Генка, ты чего молчишь? Скажи ей!
– Что сказать? – спросила Мария. – Что я должна улыбаться, пока мой дом растаскивают по частям?
– Не преувеличивай.
– Ольга, ты взяла деньги за мою теплицу?
– У брата взяла.
– Брат теперь возвращает.
– У него нет!
– Пусть работает.
Эти слова прозвучали просто. Без злости. Но Геннадий дёрнулся так, будто его ударили по самолюбию.
– Работает? – переспросил он. – Ты меня попрекать решила?
– Нет. Я решила перестать содержать взрослого мужчину, который считает мою доброту своей собственностью.
Ольга прищурилась.
– Ты что, выгоняешь его?
Мария помолчала.
Вот он, момент. Не красивый, не киношный. Без музыки, без дождя за окном. Просто двор, кривоватая теплица, соседская кошка на заборе, Ольга с вытянутым лицом, Геннадий в домашних шлёпанцах.
И Мария вдруг поняла: если сейчас промолчит, всё пойдёт по кругу. Сначала извинения. Потом обещания. Потом снова «мы семья». Потом опять кто-то чужой будет распоряжаться её жизнью.
– Да, – сказала она. – Геннадий, тебе нужно собрать вещи и уехать.
Он даже рассмеялся сначала.
– Куда?
– К сестре. К другу. На съёмную квартиру. Куда решишь.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Ольга вспыхнула.
– А почему ко мне? У меня места нет!
Мария посмотрела на неё с лёгкой усталой улыбкой.
– Странно. Для моих денег место было.
Артём отвернулся, чтобы скрыть усмешку, но Ольга заметила и зашипела на него:
– Молчи!
Геннадий шагнул к Марии.
– Маш, ну хватит. Ты сейчас на эмоциях. Давай зайдём, поговорим.
– Мы говорили много лет. Ты не слушал.
– Я же муж тебе.
– Муж – это не тот, кто громче всех говорит «мы семья». Муж – это тот, кто бережёт. Ты не берёг.
Он хотел возразить, но слова застряли.
В тот вечер Геннадий вещи не собирал. Он ходил по дому, хлопал дверцами, вздыхал, включал телевизор громче обычного. Мария не спорила. Она ушла в маленькую комнату, где когда-то спала Света, закрыла дверь и впервые за долгое время спокойно легла.
Утром Геннадий поставил перед ней чашку чая.
– Маш, ну прости. Погорячился я. Ольга накрутила. Ты же знаешь её.
Мария сидела у окна и перебирала семена. На пакетиках были её аккуратные надписи: «перец красный», «томаты ранние», «укроп».
– Знаю, – сказала она.
– Ну вот. Я же не специально.
– Геннадий, ты специально взял деньги. Специально договорился. Специально сказал людям, что я согласна.
Он опустился на стул.
– Я верну.
– Верни.
– И всё будет как раньше?
Мария подняла на него глаза.
– Нет.
Он долго молчал.
– Значит, всё? Из-за теплицы?
– Не из-за теплицы. Из-за того, что ты решил: если я молчу, значит, меня можно не уважать.
Геннадий уехал к вечеру. Не к Ольге, как выяснилось. Та вдруг вспомнила, что у неё «ремонт» и «Артёму надо готовиться к вождению». Геннадий забрал две сумки и отправился к старому приятелю в соседний посёлок.
Перед уходом он остановился у калитки.
– Ты ещё пожалеешь, Маш.
Она стояла на крыльце.
– Возможно. Но не сегодня.
Следующие дни были странными. Дом стал тихим. Слишком тихим. Никто не спрашивал, где соль, не требовал ужин, не ворчал, что в огороде «опять грязь». Мария ловила себя на том, что ждёт звука его шагов. Привычка – вещь упрямая. Даже плохая привычка сначала кажется пустотой.
Но пустота быстро начала заполняться.
Света приехала с Соней. Нина Петровна принесла пирог с капустой. Сосед Виктор, спокойный мужчина с золотыми руками, помог поставить обратно снятые листы.
– Тут, Мария Сергеевна, пару дуг заменить надо, – сказал он, осматривая теплицу. – Но жить будет. К весне укрепим.
Соня, семилетняя внучка, бегала вокруг и возмущалась по-своему:
– Бабушка, как это можно теплицу продавать? Там же помидоры живут!
Мария засмеялась впервые за несколько дней.
– Вот именно, Сонечка. Помидоры тоже возмущались.
– Они просто молчали, потому что ещё маленькие, – серьёзно сказала Соня.
Виктор отвернулся, пряча улыбку.
Деньги мужчинам Геннадий вернул не сразу. Приходил один раз мрачный, положил конверт на стол и сказал:
– Довольна?
– Я не радуюсь, Геннадий. Я просто хочу, чтобы всё было честно.
– Честно, – повторил он с горечью. – А то, что я тебе лучшие годы отдал, это как?
Мария даже не сразу нашлась, что ответить.
– Какие лучшие годы? Те, когда я платила за коммуналку, покупала продукты и слушала, как ты ищешь себя?
Он покраснел.
– Ну ты и стала, Маш. Жёсткая.
– Нет. Просто раньше я была удобная.
Он ушёл, хлопнув калиткой.
Ольга позвонила через неделю. Голос у неё был уже не такой уверенный.
– Мария, ты бы не горячилась. Генка упрямый, но он мужик нормальный. Куда ему сейчас?
– Ольга, ты же его сестра.
– У меня своих забот полно.
– У меня тоже.
– Но ты же понимаешь, люди скажут…
– Люди уже много что сказали. Нина Петровна, например, сказала, что у меня наконец-то спина выпрямилась.
Ольга помолчала.
– Ты злая стала.
– Нет. Я стала хозяйкой своей жизни.
После этого Ольга больше не звонила.
Осень вошла во двор тихо. Листья на яблоне желтели, на грядках оставалась последняя зелень. Мария убирала урожай и вдруг замечала, что делает всё без спешки. Ей больше не нужно было думать, чем накормить Геннадия, который целый день лежал на диване и устал от новостей. Не нужно было слушать, что «Ольге опять плохо». Не нужно было объяснять, почему она купила внучке куртку, а не дала Артёму на бензин.
Света часто приезжала после работы. Они вместе закрывали банки. Соня клеила на крышки смешные бумажки: «Бабушкины огурцы», «Помидоры для хорошего настроения», «Варенье, которое нельзя отдавать Ольге».
– Соня! – одёрнула её Света, но сама рассмеялась.
Мария тоже улыбнулась.
– Пусть пишет. Детская правда самая прямая.
Зимой Геннадий попытался вернуться. Пришёл вечером, когда Мария чистила морковь для супа. Постучал, хотя раньше всегда входил без стука. Это уже было новое.
Она открыла.
Он стоял в старой куртке, осунувшийся, с пакетом в руке.
– Маш, можно?
Она не отступила от двери.
– Зачем пришёл?
– Поговорить. Я работу нашёл. Вахтёром. Нормально платят. Комнату снимаю. Тяжело, конечно.
– Я рада, что ты работаешь.
Он кивнул, будто ждал этих слов.
– Я понял многое. Правда. Ольга только просит, просит, а как мне понадобилось – сразу у неё места нет. Артём вообще трубку не берёт. А ты… ты всегда была рядом.
Мария молчала.
– Может, начнём сначала? – спросил он. – Я изменюсь.
Раньше эти слова могли бы её поколебать. Раньше она бы подумала: человек пришёл, признал, надо дать шанс. Но теперь она услышала в его голосе не любовь, а усталость. Ему снова было тяжело. И он снова пришёл туда, где когда-то было удобно.
– Геннадий, – сказала Мария мягко. – Начинать сначала надо тебе. Но без меня.
Он опустил глаза.
– Совсем?
– Совсем.
– Из-за теплицы всё-таки?
Мария вздохнула.
– Ты до сих пор не понял. Теплица просто показала то, что я долго не хотела видеть.
Он поставил пакет на крыльцо.
– Там чай. Твой любимый. С чабрецом.
– Забери. Мне не надо.
– Маш…
– Не надо.
Он постоял ещё немного, потом поднял пакет и пошёл к калитке. Мария закрыла дверь без злости. И без жалости. Просто закрыла.
Весной теплица стояла как новая. Виктор помог укрепить каркас, Света купила новые полки, Соня торжественно посадила первый кустик помидоров и сказала:
– Теперь никто их не продаст. Я буду охранять.
Мария погладила внучку по голове.
– Будешь главным сторожем.
– А если кто придёт?
– Скажешь: здесь хозяйка бабушка.
Соня важно кивнула.
Мария посмотрела на прозрачные стены теплицы. Солнце ложилось на молодую рассаду, на влажную землю, на её руки. Обычные руки женщины, которая слишком долго терпела, а потом просто перестала.
Никакого великого чуда не случилось. Дом не превратился в новый, деньги не посыпались с неба, забот не стало меньше. Но стало легче дышать. Потому что в доме снова был порядок. Не тот, где всё блестит и стоит по линейке. А тот, где никто не имеет права распоряжаться твоей жизнью без спроса.
К лету Мария снова продавала рассаду. Люди приходили, хвалили:
– У вас, Мария Сергеевна, всё крепкое. С душой выращено.
Она улыбалась:
– С душой и с характером.
Нина Петровна, покупая базилик, подмигнула:
– Теплица-то у тебя теперь знаменитая. Весь посёлок знает.
– Пусть знает, – ответила Мария. – Иногда одной теплицы достаточно, чтобы женщина вспомнила, кто она такая.
А как вы думаете, можно ли простить человека, который распоряжается вашим трудом и домом так, будто вы у него ничего не значите?