– Тётя Нина, ты же всё равно одна живёшь, чего тебе эта комната?
Алина сказала это так просто, будто спросила, не найдётся ли у меня лишней чашки. Даже улыбнулась. Стояла в прихожей в белой куртке, с телефоном в руке, вся деловая, быстрая, молодая. За её спиной топтался муж, Артём, с двумя огромными коробками.
Я посмотрела на коробки, потом на Алину.
– Какая комната?
– Ну маленькая. Где у тебя машинка швейная. Мы туда аккуратно поставим. Только на месяц. У нас ремонт начался, вообще некуда деть вещи. В коридоре уже прохода нет.
Маленькой комнатой она называла мою мастерскую. Громко сказано — мастерская, конечно. Обычная комната десять метров: стол у окна, старая швейная машинка, шкаф с тканями, гладильная доска, корзина с нитками. Но для меня это было место, где я не просто подшивала брюки соседкам.
Там я приходила в себя.
После развода я долго не могла привыкнуть к тишине в квартире. Сначала включала телевизор с утра до вечера, лишь бы кто-то говорил. Потом стала шить. То наволочки, то прихватки, то сумки из лоскутов. Соседка Тамара принесла платье укоротить, потом её знакомая — брюки, потом кто-то попросил переделать старую юбку. Так у меня появились небольшие заказы. Не деньги большие, но ощущение, что я кому-то нужна.
И вот теперь Алина стояла в прихожей и говорила: «Ты же одна живёшь».
– Алина, – сказала я, – там у меня вещи. Мне работать надо.
– Да мы не всё займём. Честное слово. Поставим вдоль стеночки. Ты даже не заметишь.
Артём тут же кивнул:
– Нина Павловна, мы аккуратно. Я сам всё занесу, сам расставлю. Месяц максимум. Кухню сделают, и заберём.
Я хотела сказать «нет». Уже даже рот открыла. Но в этот момент зазвонил телефон. Сестра, Люба.
– Нин, они к тебе уже приехали? – спросила она без приветствия. – Ты уж помоги, а? У них там настоящий бедлам. Ребёнок маленький, вещи кругом, ремонтники ходят. Ну что тебе стоит?
Вот это «что тебе стоит» я слышала с детства. Мне всегда почему-то ничего не стоило. Отдать новую блузку сестре, потому что ей нужнее. Посидеть с соседским ребёнком, потому что я спокойная. Сходить за лекарством для тёти, потому что я всё равно рядом. Поменяться сменами, потому что у меня характер мягче.
– Люба, у меня там работа, – сказала я.
– Работа, – протянула сестра. – Нин, ну не смеши. Ты же не фабрику держишь. Подошьёшь свои брюки на кухне.
Я посмотрела на свою кухню. На маленький стол, где стояла сахарница, хлебница, банка с сушёной мятой. Представила, как раскладываю там ткань, а рядом чайник, тарелки, крупа. И зачем-то сказала:
– Ладно. Только на месяц.
Алина тут же засияла.
– Тётя Нина, ты самая лучшая!
Она поцеловала меня в щёку, и от неё пахнуло дорогими духами и морозным воздухом.
Первую коробку Артём поставил действительно аккуратно, у стены. Вторую тоже. Потом принёс ещё три. Потом пакет с обувью, два стула, детский велосипед, коробку с кастрюлями, рулон ковра, зачем-то зеркало в полный рост и большой мешок с мягкими игрушками.
– Это всё? – спросила я, когда в комнате осталось только узкое место до окна.
– Почти, – сказала Алина. – Там ещё пара мелочей.
Пара мелочей оказалась комодом, разобранным столиком и тремя пакетами одежды.
Машинку мне пришлось отодвинуть к окну, ткани сложить в шкаф плотнее, часть коробок с лоскутами вынести на балкон. Я убеждала себя, что месяц можно потерпеть. Не чужие люди. Племянница всё-таки. Я её с первого класса встречала из школы, когда Люба работала допоздна. Варила ей суп с фрикадельками, заплетала косы, покупала тетрадки с котятами. Алина тогда называла меня «тётя Ниночка» и прижималась ко мне тёплой щекой.
Теперь она выросла и говорила: «Ты же одна живёшь».
Первые дни я почти не заходила в маленькую комнату. Неприятно было видеть чужие коробки. Они стояли рядами, как будто я сама в своей квартире оказалась временной гостьей.
Заказы я действительно делала на кухне. Брюки подшивать ещё можно, а вот с покрывалом для соседки Валентины вышла беда. Оно было большое, тяжёлое, с цветами. Я разложила его на столе, оно свешивалось до пола, цеплялось за стул. На ткани появилась маленькая капля чая. Я сразу промокнула, но след всё равно остался.
– Нина Павловна, ничего страшного, – сказала Валентина, когда забирала покрывало. – У нас кот всё равно на нём спит.
Она сказала по-доброму, но мне было стыдно.
Через неделю Алина позвонила вечером.
– Тётя Нина, мы сейчас заедем, ладно? Мне надо из коробки сапоги достать.
– Сейчас? Уже почти девять.
– Мы быстро.
Они приехали не быстро, а через сорок минут. Я уже была в халате. Алина открыла дверь своим ключом.
Ключ я дала ей сама, когда они заносили вещи. «Чтобы тебя не дёргать», — сказала она. Я тогда подумала: правда, удобнее. Но когда замок щёлкнул без звонка, у меня внутри что-то неприятно сжалось.
– Ой, ты спать собралась? – удивилась Алина, проходя в сапогах по коврику. – Мы на минутку.
Она включила свет в коридоре, позвала Артёма, они стали шуршать коробками. Потом Алина заглянула на кухню.
– А чай есть? Я так замёрзла.
Я поставила чайник. Артём сел, вытянул ноги, начал рассказывать про плитку, которую им привезли не того оттенка. Алина нашла сапоги, потом вспомнила про шарф, потом про форму для выпечки. Ушли они почти в одиннадцать.
Я закрыла дверь и долго стояла в прихожей. На коврике остались мокрые следы.
Месяц прошёл незаметно для них и очень заметно для меня.
Ремонт, как выяснилось, задержался.
– Там мастер заболел, – сказала Алина. – Потом шкафы придут только через три недели. Тётя Нина, ну куда мы сейчас всё это повезём? Потерпи ещё немного.
– Насколько немного?
– Ну не знаю. Месяц. Полтора.
Я молчала.
– Ты обиделась? – спросила она уже другим тоном. – Я же не просто так. У меня ребёнок, работа, ремонт. Ты сама всё понимаешь.
Я понимала. Именно это было хуже всего. Я всё понимала и всё время отступала.
Мой день рождения пришёлся на субботу. Я не люблю шумных праздников, но решила позвать Любу, Алину с Артёмом, соседку Тамару и ещё двух женщин из кружка рукоделия. Хотела накрыть стол, испечь пирог с капустой, достать красивые тарелки с синей каёмкой.
За три дня до праздника Алина позвонила.
– Тётя Нина, только не ругайся. Мы в субботу не придём.
– Почему?
– У Артёма корпоратив семейный. Там всех зовут с детьми. Нам неудобно не пойти.
– Понятно.
– Ты не обижайся. Мы тебя потом поздравим. Может, в воскресенье заедем.
В воскресенье они не заехали. В понедельник Алина прислала сообщение: «С днём рождения прошедшим! Здоровья и радости!» И картинку с розами. Я смотрела на эту картинку и почему-то вспоминала, как пятнадцать лет назад бегала по магазинам за её выпускным платьем, потому что Люба тогда не успевала.
На сам день рождения пришли Тамара и две женщины из кружка. Люба сказала, что у неё давление, но голос был бодрый. Мы сидели на кухне, ели пирог, смеялись над тем, как у Тамары кошка стащила клубок и размотала его по всей квартире.
– Нин, а где твои новые лоскутные подушки? – спросила Марина из кружка. – Ты же говорила, почти закончила.
Я махнула рукой:
– Лежат пока.
– Почему?
– Комната занята.
Тамара выразительно посмотрела на меня, но промолчала. Она вообще умела молчать так, что слышно было лучше всяких слов.
После гостей я убирала со стола и заметила, что одна синяя тарелка с трещинкой. Не разбилась, нет. Просто тонкая линия от края к середине. Я поставила её отдельно. Почему-то стало жалко не тарелку, а себя.
Через пару дней Алина снова пришла без предупреждения. На этот раз с сыном, пятилетним Мишей.
– Мы только на час, – сказала она. – У нас дома лаком пахнет, у ребёнка голова разболелась. Можно мы у тебя пересидим?
Миша хороший мальчик, тихий. Сел на ковёр с машинками, которые Алина достала из мешка. Я сделала ему какао. Он улыбнулся:
– Спасибо, баба Нина.
Не бабушка я ему, конечно, а двоюродная бабушка, если разбираться. Но от этих слов у меня потеплело в груди.
Алина сидела за кухонным столом, листала телефон.
– Тётя Нина, а можно я у тебя бельё постираю? Машинку нам отключили.
– Сейчас?
– Ну да. Я порошок принесла.
Она принесла не только порошок, но и два пакета белья. Потом ещё забыла их забрать. Мокрое бельё висело у меня в ванной, на дверях, на сушилке в коридоре. Я пару раз стукнулась плечом о простыню и тихо сказала сама себе:
– Нина, ну что ты делаешь?
Ответа не было.
В кружке рукоделия к весне готовили небольшую выставку. Ничего важного: районный дом культуры, но для нас это было событие. Я хотела показать лоскутное покрывало «Северное окно». Название придумала Марина. Покрывало было из серых, голубых и молочных кусочков, с маленькими жёлтыми квадратами, как свет в окнах вечером.
Я работала над ним давно, но из-за занятых коробками углов всё сбилось. Один раз я вынесла ткани с балкона и увидела, что нижний пакет отсырел. Не сильно, но несколько лоскутов пошли пятнами. Видимо, на балконе после мытья окон где-то подтекала вода.
Я сидела на табуретке, держала в руках испорченный кусок голубой ткани и чувствовала, как у меня дрожат пальцы. Не от ткани. От того, что я сама позволила этому случиться.
Вечером позвонила Люба.
– Нин, Алина сказала, ты какая-то недовольная. Что случилось?
– Люба, мне нужна моя комната.
– Господи, опять комната. Нин, ну потерпи ещё. У них шкафы только установили, теперь надо всё разобрать.
– Они говорили: месяц. Прошло уже почти четыре.
– Ну и что? У тебя же не общежитие. Никто тебе там чужой не живёт.
– Люба, у меня заказы. У меня выставка.
Сестра вздохнула так, будто я сказала большую глупость.
– Какая выставка в твоём возрасте? Ты лучше бы с Мишей посидела, пока молодые ремонт доделают. Всё польза.
Я тихо положила трубку. Не бросила, нет. Просто нажала кнопку и положила телефон на стол.
Тамара в тот вечер зашла за солью. На самом деле, конечно, не за солью. Она редко спрашивала напрямую, но всегда всё замечала.
– Опять родня? – спросила она, глядя на моё лицо.
– Я не понимаю, почему мне так трудно сказать «нет».
– Потому что ты всю жизнь боялась, что тебя перестанут любить.
Я усмехнулась:
– Ты у нас теперь психолог?
– Нет. Я просто соседка. Но соседка с опытом.
Она прошла к маленькой комнате, остановилась на пороге.
– Нина, у тебя тут склад.
– Временный.
– Временный склад, который ходит к тебе своим ключом и стирает бельё?
Я ничего не ответила.
Тамара повернулась ко мне:
– Ты знаешь, что самое обидное? Они ведь не злые. Просто им удобно. А удобство быстро становится привычкой.
Эта фраза потом долго крутилась у меня в голове.
На следующий день я позвонила Алине сама.
– Алина, надо забрать вещи до конца недели.
В трубке повисла пауза.
– В смысле?
– В прямом. Мне нужна комната. Я больше не могу работать на кухне.
– Тётя Нина, у нас сейчас всё вверх дном.
– У меня тоже.
– Ну ты сравнила.
– Да, сравнила. Потому что это моя квартира.
Я сказала это и сама удивилась. Голос был спокойный, но внутри всё ходило ходуном.
Алина помолчала, потом тихо сказала:
– Понятно. Значит, когда тебе удобно было быть хорошей, ты помогала. А теперь решила характер показать.
– Я не характер показываю. Я прошу забрать вещи.
– Хорошо, – сухо сказала она. – Как-нибудь заберём.
«Как-нибудь» растянулось ещё на неделю.
А потом случилось то, после чего я уже не сомневалась.
В пятницу вечером Алина позвонила бодрым голосом:
– Тётя Нина, у меня к тебе просьба. Только не отказывай сразу.
Я даже улыбнулась без радости.
– Слушаю.
– У Миши в воскресенье день рождения. Мы хотели дома отметить, но у нас ещё не всё готово. Можно у тебя? Детей будет немного, человек шесть. Мы всё принесём, потом уберём.
Я присела на стул.
– У меня?
– Ну да. У тебя чисто, спокойно, места достаточно. В маленькой комнате они поиграют, на кухне стол поставим. Ты только ковёр сверни, а то дети могут испачкать.
– Алина, там ваши вещи.
– Вот как раз дети их не тронут, мы закроем дверь. Или часть в коридор вынесем.
– А я где буду?
Она немного замялась, потом засмеялась:
– Ну тётя Нина, ты смешная. Ты же дома будешь. Посидишь с нами. Или если тебе шумно, можешь к Тамаре зайти на пару часов. Ты ведь с ней дружишь.
Я не сразу поняла, что она сказала. Можешь к Тамаре зайти на пару часов. Из своей квартиры. Потому что им удобно отметить день рождения.
– Алина, нет.
– Что нет?
– День рождения у меня проводить нельзя.
– Почему?
– Потому что это мой дом. Не кафе, не игровая, не запасная квартира.
– Тётя Нина, ты сейчас серьёзно?
– Совершенно.
Голос Алины стал жёстче:
– Миша будет расстроен. Он уже знает, что мы к тебе пойдём.
– Ты сказала ему, не спросив меня?
– Я думала, ты не откажешь ребёнку.
Вот она, знакомая ниточка. «Ребёнку». «Молодым». «Что тебе стоит». «Ты же одна».
– Мише я подарок передам, – сказала я. – Но праздника у меня не будет. И вещи надо забрать.
– Знаешь, – сказала Алина после паузы, – мама была права. Ты стала какая-то странная. Раньше нормальная была.
Я закрыла глаза.
– Раньше я молчала.
Она бросила трубку.
Я сидела на кухне, слушала, как шумит холодильник. На столе лежала катушка голубых ниток, которую я почему-то принесла из комнаты и забыла убрать. Я крутила её пальцами и думала: ну вот, Нина Павловна, теперь ты плохая. Теперь ты неудобная.
Люба позвонила через десять минут.
– Ты что устроила? – начала она сразу. – У ребёнка праздник, а ты встала в позу.
– Люба, не надо.
– Что значит не надо? Алина плачет.
– Она не плачет. Она сердится.
– Ты прямо сердце каменное стала.
Я посмотрела в окно. На подоконнике стояла фиалка, которую я никак не могла заставить цвести. Листья хорошие, крепкие, а цветов нет. Я вдруг подумала, что она похожа на меня: живая, но всё время в углу.
– Люба, – сказала я, – в воскресенье праздника у меня не будет. А завтра пусть они заберут вещи. Если не могут сами, я найму машину и привезу им.
– Ты не посмеешь.
– Почему?
– Потому что это чужие вещи!
– Вот именно. Чужие вещи в моей комнате. Я не выбрасываю их. Я прошу забрать.
Сестра долго молчала.
– Нина, ты понимаешь, что испортишь отношения?
– Люба, они уже испорчены. Просто раньше это было удобно не замечать.
Наутро я встала рано. Сварила кашу, выпила чай, вымыла чашку. Потом сняла с крючка ключи Алины, которые висели у меня рядом с запасными, и положила в маленькую мисочку у двери. Почему-то этот жест показался мне важным.
В десять пришла Тамара.
– Ну что, воевать будем?
– Не воевать. Освобождать территорию.
– Звучит серьёзно.
Она помогла мне разбирать комнату. Мы не трогали закрытые коробки, только сдвигали их ближе к двери. Мягкие игрушки сложили в мешок, велосипед выкатили в коридор, зеркало обернули пледом. Я нашла под коробками свою линейку для раскроя, она треснула пополам. Нашла пакет с лоскутами, который пах сыростью. Нашла старую игольницу, провалившуюся за комод.
– Вот видишь, – сказала Тамара. – Это уже не помощь была. Это захват.
Я не любила громких слов, но спорить не стала.
Алина с Артёмом приехали ближе к обеду. Алина вошла с обиженным лицом, не поздоровалась. Артём сказал тихо:
– Здравствуйте, Нина Павловна.
– Здравствуйте.
Миша остался у лифта с каким-то пакетом. Потом заглянул:
– Баба Нина, а праздник не тут?
Алина резко сказала:
– Миша, иди к папе.
У меня сердце кольнуло. Я взяла с полки заранее купленную коробку с деревянной железной дорогой. Миша давно просил такую.
– Это тебе, именинник. Поздравляю.
Он обрадовался, взял коробку двумя руками.
– Спасибо! А можно открыть?
– Дома откроешь, – сказала Алина.
Она смотрела на подарок так, будто я сделала что-то неправильное.
– Алина, – сказала я, – вещи все у двери. Нужно будет несколько раз спуститься.
– Мы видим.
Она прошла в комнату, огляделась.
– Ты всё перерыла?
– Нет. Только сдвинула. Закрытые коробки не открывала.
– Очень благородно.
Артём кашлянул:
– Алин, давай без этого. Надо грузить.
И вот тут я впервые увидела, что ему тоже неловко. Он таскал коробки молча, аккуратно. На третьем заходе сказал:
– Нина Павловна, извините. Правда. Мы затянули.
Алина вспыхнула:
– Артём!
– Что Артём? – устало сказал он. – Затянули же.
Она отвернулась.
Пока они выносили вещи, я стояла у окна в маленькой комнате. С каждым унесённым коробом становилось больше воздуха. Появлялся пол. Видна была ножка стола. Потом целиком стол. Потом моя машинка, сдвинутая к самому подоконнику. На ней лежал слой пыли.
Люба приехала, когда вещей оставалось немного. Она вошла без улыбки, в своём бежевом пальто, с сумкой на локте.
– Ну что, довольна? – спросила она.
Я устала. Очень. Но странно: усталость была чистая, без прежней липкой вины.
– Не довольна. Просто делаю то, что нужно.
– Родным людям так не делают.
– Родные люди не занимают чужую комнату на четыре месяца и не зовут детей на праздник в чужой дом без спроса.
Люба поджала губы.
– Ты всё преувеличиваешь.
– Возможно. Но я больше не хочу преуменьшать.
Она посмотрела на меня внимательно. Может быть, впервые за долгое время.
– Нин, ты правда так переживала?
Я чуть не рассмеялась. Не потому что смешно. Просто вопрос был поздний.
– Правда.
Люба опустила глаза. Алина стояла рядом, уткнувшись в телефон. Артём выносил зеркало.
– Я думала, тебе несложно, – сказала сестра тише.
– А ты спрашивала?
Она ничего не ответила.
Когда последняя коробка ушла, коридор казался огромным. Алина протянула мне ключ, но я сказала:
– Спасибо. Это тот ключ, который я тебе давала.
Она на секунду растерялась.
– Ты что, ключ забираешь?
– Да.
– То есть я теперь к тебе как чужая, через звонок?
– Как гость. Через звонок.
Артём снова кашлянул, но в этот раз, кажется, чтобы скрыть улыбку. Алина покраснела.
– Понятно.
Они ушли. Миша помахал мне из лифта коробкой с железной дорогой.
– Спасибо, баба Нина!
Я помахала в ответ. Двери закрылись.
Люба задержалась на площадке. Я думала, она тоже уйдёт, но она вернулась в квартиру и сняла пальто.
– Чаю нальёшь?
Я кивнула.
Мы сидели на кухне почти молча. Чай был с мятой. Люба крутила чашку, как когда-то в детстве крутила пуговицу на платье, если чувствовала себя виноватой.
– Я правда не поняла, – сказала она наконец. – Мне казалось, тебе даже приятно, что к тебе обращаются.
– Приятно, когда обращаются. А не когда пользуются.
– Нина…
– Люб, я не против помогать. Но я не пустое место. У меня есть дела, усталость, планы. Комната. День рождения. Вы почему-то решили, что если я одна, то мне меньше надо.
Сестра посмотрела в сторону маленькой комнаты.
– Мама всегда говорила, что ты терпеливая.
– Терпеливая не значит бесконечная.
Она кивнула. Не обняла меня, не стала сразу просить прощения, как бывает в красивых историях. Просто кивнула и сказала:
– Я поговорю с Алиной.
– Не надо за меня воевать.
– Я не воевать. Я объяснить.
– Ей тоже нужно самой понять.
Люба ушла через час. На прощание сказала:
– Покажешь потом своё покрывало?
– Если закончу.
– Закончишь, – сказала она. – Ты упрямая, когда тихая.
После неё я долго убирала маленькую комнату. Протёрла пыль с машинки, вымыла пол, открыла окно. Холодный воздух пах мокрым асфальтом и весной. Я разобрала ткани, выбросила испорченные лоскуты, треснувшую линейку положила в мусорное ведро. Было жалко, но не так, как раньше. Иногда сломанную вещь надо не хранить, а вынести.
На следующий день праздник Миши прошёл у них дома. Алина прислала фотографию: Миша сидит за столом, перед ним торт с машинками, рядом моя железная дорога уже собрана на полу. Под фотографией было написано: «Спасибо за подарок».
Не «извини». Не «мы были неправы». Просто спасибо.
Я ответила: «Пусть играет с радостью».
Больше ничего.
В кружке рукоделия я всё-таки успела закончить покрывало. Не таким, как задумала. Испорченные голубые кусочки пришлось заменить на более тёмные. Марина сказала, что так даже лучше: появилось ощущение вечернего неба. На выставке моё «Северное окно» повесили у входа. Ничего торжественного не было, но женщины подходили, трогали край, спрашивали, как я подбирала цвета.
Тамара стояла рядом и шепнула:
– Вот видишь? Комната работает.
Я улыбнулась.
Через неделю Алина пришла ко мне. Уже через звонок. Это было непривычно и хорошо.
– Можно? – спросила она, когда я открыла.
– Заходи.
Она была без прежней резкости. В руках держала пакет с яблоками и маленький набор ниток.
– Мама сказала, у тебя выставка была. Я не знала.
– Ты не спрашивала.
Алина опустила глаза.
– Да. Наверное.
Мы прошли на кухню. Она положила нитки на стол.
– Я не очень понимаю в этом, но продавщица сказала, хорошие.
– Спасибо.
Она помолчала.
– Тётя Нина, я обиделась тогда. Мне казалось, ты специально всё усложняешь.
– А сейчас?
– Сейчас у нас дома опять полно коробок, – она криво улыбнулась. – И я поняла, что если бы кто-то занял мою комнату, я бы тоже взвыла.
Я не стала говорить: «Вот именно». Не хотелось торжествовать.
– Алина, мне не нужно, чтобы ты чувствовала себя виноватой каждый раз, когда приходишь. Просто спрашивай. И если я говорю «нет», это не значит, что я тебя не люблю.
Она кивнула.
– Я постараюсь.
Мы выпили чай. Недолго. Она рассказала про Мишу, про ремонт, про шкаф, у которого дверца всё время заедает. Я рассказала про выставку. В маленькую комнату она не заглядывала, пока я сама не предложила.
– Хочешь посмотреть?
Она вошла осторожно, будто боялась что-то задеть. Комната была снова моей: машинка у окна, ткани по цветам, на стене маленькая полка, на столе лампа с зелёным абажуром. На спинке стула лежало новое покрывало, начатое из жёлтых и белых лоскутов.
– Красиво, – сказала Алина тихо. – Я правда не думала, что это для тебя так важно.
– Вот поэтому и надо спрашивать, прежде чем решать за другого.
Она провела пальцем по краю ткани.
– Мишу научишь пуговицу пришивать?
Я улыбнулась:
– Научу. Но не в день, когда вы внезапно привезёте его на весь вечер. Договоримся заранее.
Алина засмеялась. Немного виновато, но уже по-настоящему.
Отношения после этого не стали прежними. Да и не должны были. Прежние держались на том, что я уступала, а другие привыкали. Теперь мы учились заново. Алина звонила перед тем, как приехать. Люба иногда спрашивала: «Тебе удобно?» — и каждый раз произносила это с таким усилием, будто осваивала иностранное слово. Но произносила.
А я училась не оправдываться за свои «нет».
Самым трудным оказалось не отказать. Самым трудным было выдержать тишину после отказа. Не броситься сразу исправлять, сглаживать, доказывать, что я хорошая. Просто дать человеку услышать мои слова и самой их не отнять.
Теперь в маленькой комнате по вечерам горит лампа. Я шью, слушаю радио, иногда ставлю чашку чая на подоконник. На стене висит фотография с выставки: я стою рядом со своим покрывалом и улыбаюсь немного растерянно. Тамара говорит, улыбка у меня такая, будто я только что нашла потерянные ключи.
Может, так и есть.
Только ключи эти были не от двери. От самой себя.
Как вы считаете, если человек живёт один, значит ли это, что его время, дом и личное пространство можно считать «свободными» для родственников?