Рассказ. Глава 4.
Весна сорок седьмого пришла поздно.
В апреле ещё лежал снег в оврагах, по ночам примораживало, и дороги развезло так, что полуторка вязла по ступицу. Но дни становились длиннее, солнце — выше, и по утрам с крыш падала капель, звонкая, хрустальная, и Вера каждый раз выбегала на крыльцо посмотреть, как тают сосульки.
— Пап, а лето скоро? — спрашивала она, сидя на своём обычном месте в кабине, закутанная в старый полушубок, который стал ей маловат — за зиму девочка вытянулась, перестала быть крохой, превратилась словно в долговязого подростка, но всё такого же худого, прозрачного, с огромными глазами.
— Скоро, дочка, — отвечал Иван, хотя сам не верил в это «скоро». Весна тянулась, как больная — с кашлем, с морозами по ночам, с мокрым снегом, который валил неожиданно и таял через час. Но в кабине было тепло. Печка-буржуйка работала исправно, дымила, но грела. И пахло в кабине бензином, махоркой и ещё чем-то родным, домашним — то ли хлебом, то ли просто теплом, которое создают два человека, запертые в маленьком железном пространстве.
Прошёл год с тех пор, как ушла Варвара.
Иван иногда ловил себя на мысли, что не помнит её лица.
То есть помнил, конечно, но не того, не живого — а то, с фотографии, старой, довоенной, где она смеётся, запрокинув голову, и косы падают на плечи. А какая она была в последние дни — злая, прокуренная, с красными глазами — это стиралось, как прошлогодний снег.
Он не хотел помнить. И Вера не спрашивала. Сначала спрашивала — «а где мамка?», «а когда придёт?», — потом перестала. Привыкла, что мамки нет, а есть папа, машина, тётя Паша с молоком и бесконечная дорога из Черёмушек в Прохоровку, из Прохоровки в Горелово, из Горелова в соседние деревни, где ждали хлеб, почту, лекарства.
Варвара не подавала вестей.
Ни письма, ни открытки, ни оказии с попутчиками.
Как в воду канула. Иван не искал. Гордость не позволяла.
Или, может, правда — что искать? Человек ушёл. Не первый и не последний. Война разбросала людей, как семена на ветру. Где они проросли, а где и нет.
*****
К маю Иван пересел с лесоповала на полевые работы.
Тракторов в колхозе было — раз, два и обчёлся, так что полуторка использовалась на всю катушку: возила удобрения, семена, горючее, рабочих. Иван крутил баранку от зари до зари, возвращаясь домой, когда уже темнело.
Вера, как и прежде, была с ним.
Она привыкла к машине, как к родному дому.
Знала, где лежит запасная тряпка, где ковш для воды, как открыть дверцу печки-буржуйки, когда папа просит подбросить угольков.
Играла на сиденье в куклы — кукол не было, но Вера выдумывала их из тряпок, из свернутой газеты, из найденной в кабине железки. Разговаривала с ними, укладывала спать, кормила воображаемой кашей.
Иван слушал её лепет и улыбался в усы.
Тяжело было. Но хорошо. Потому что этот детский голосок, этот смех, эти бесконечные «пап, а почему», «пап, а зачем», «пап, а можно я с тобой» — они заполняли пустоту, которая зияла внутри с войны. Не залечивали, нет, но заполняли. Как снег заполняет овраг — не убирает, но делает ровным, гладким, нестрашным.
В конце мая, когда поля уже зазеленели озимыми, а берёзы распустили липкие, пахучие листочки, Иван ехал по просёлку из Горелова в Черёмушки.
Дорога шла лесом — сосновым, сухим, с рыжим мхом и черничником. Солнце клонилось к закату, косые лучи золотили стволы, делали воздух медовым, густым
. Вера дремала на своём ящике, подложив под голову ватник.
И тут на дороге, у самого поворота, он увидел фигуру.
Девушка. Молодая, совсем молоденькая, почти девочка.
Сидела на поваленном дереве, привалившись спиной к сосне, и на руках у неё был свёрток. Не узел — ребёнок. Маленький, закутанный в тряпьё, не пищал, не плакал — то ли спал, то ли сил не было.
Иван сбавил скорость, остановился. Вера проснулась от тишины, протёрла глаза, выглянула в окно.
— Пап, кто это?
— Не знаю, — ответил Иван, глуша мотор.
— Сиди в кабине.
Он вышел, хлопнул дверью.
Девушка подняла голову — и Иван увидел её лицо. Красивое. Не то чтобы писаной красавицей, но лицо, которое хочется разглядывать. Бледное, усталое, с кругами под глазами.
Брови тонкие, словно нарисованные. Глаза большие, серые, как вечернее небо. И губы потрескавшиеся, обветренные — видно, давно в пути.
— Здравствуйте, — сказал Иван.
— Вы чья? Куда идёте?
Девушка молчала. Смотрела на него испуганно, как зверёк, попавший в капкан. Ребёнок на руках шевельнулся, засопел, но не проснулся. Она прижала его крепче, будто боялась, что отнимут.
— Не бойтесь, — сказал Иван мягче, присаживаясь на корточки. — Я не лихой. Шофёр я. Из Черёмушек.
Вас подвезти?
Девушка заморгала, и из глаз её покатились слёзы — тихие, без звука, без всхлипов.
Только текли по щекам, и она их не вытирала.
— Подвезите, — прошептала она. — Пожалуйста. Я уже не могу.
****
Она назвалась Асей. Ася Голубева. Восемнадцать лет. Ребёнку — Степа, полгода.
Ехала в район, к дальней родственнице, но потерялась, сбилась с дороги, и уже второй день бродила по лесу, питаясь хлебом, который взяла с собой, и водой из ручьёв.
Иван посадил её в кабину, устроил на своём месте, сам втиснулся рядом, на коробку передач.
Вера проснулась окончательно, смотрела на незнакомку во все глаза — на её красивое, но измученное лицо, на свёрток, из которого торчала маленькая ручка с крошечными, как бусинки, пальчиками.
— Здравствуйте, — сказала Вера вежливо, как учил Иван.
— А это ваш ребёнок?
— Мой, — ответила Ася, и губы её дрогнули в подобии улыбки. — Степа.
— А сколько ему?
— Полгодика.
— Маленький, — сказала Вера с уважением. — А я большая. Мне уже три года. Скоро четыре.
— Большая, — согласилась Ася.
Иван завёл машину, тронулся. Ехали молча. Дорога вилась между сосен, колёса шуршали по гравию, в окна дул тёплый, смолистый ветер. Вера притихла — чувствовала, что взрослым надо говорить, а детям лучше молчать. Или не то чтобы молчать, а просто быть рядом.
— Откуда вы, Ася? — спросил Иван, не глядя на неё. Смотрел на дорогу — там, где из-за поворота могла выскочить лошадь или выехать другая машина.
— Из Тулы, — ответила девушка тихо. — Вернее, из-под Тулы. Деревня была. Нет деревни. Сгорела.
— Война?
— Война, — кивнула Ася. — Отец погиб в сорок втором. Мать в сорок третьем — бомба попала. Я одна осталась.
А потом… потом Степа.
Иван покосился на неё. Восемнадцать лет. Сама ещё ребёнок. А уже — мать, вдова, сирота. И одна в чужом краю, с полугодовалым младенцем на руках, без кола без двора.
— А отец Степы? — спросил он осторожно. — Где?
Ася молчала долго. Потом сказала глухо:
— Не знаю. Познакомились на станции. Он военный был, лейтенант. Сказал — после войны приеду, женюсь. Уехал. И не вернулся. Может, убитый. Может, забыл. Не знаю.
Иван вздохнул. Знакомая история.
Как он сам, только наоборот. Он — вернулся. А тот — нет. Или не захотел. Оставил девчонку с ребёнком.
И теперь она идёт пешком через полстраны, надеясь на родственницу, которая, может быть, и не ждёт её вовсе.
— А родственница в районе? — спросил он.
— Тётка, мамина сестра, — ответила Ася. — Живёт в Сосновке. Я туда шла. Только сбилась.
— Сосновка — это от нашего поворота вёрст пять, — сказал Иван. — Я вас довезу.
Ася подняла на него глаза. В них была такая благодарность, такая детская, беззащитная надежда, что у Ивана защемило сердце. Он отвернулся, достал цигарку, но курить не стал — при детях нельзя. Сунул обратно в карман.
Вера, которая всё это время сидела тихо, наконец не выдержала. Она перегнулась через отца, заглянула в свёрток.
— А можно его потрогать? — спросила она шёпотом.
— Можно, — разрешила Ася, разворачивая край пелёнки.
Вера протянула палец — осторожно, как будто боялась уколоться — и коснулась Степиной щеки.
Щека была мягкая, тёплая, гладкая. Младенец открыл глаза — мутные, ничего не понимающие — и снова закрыл.
— Он похож на куклу, — сказала Вера заворожённо. — Только живой.
— Конечно, живой, — усмехнулся Иван. — Даже сопит.
— Я тоже так умею, — сказала Вера и засопела нарочно, громко, изображая младенца.
Ася неожиданно рассмеялась. Смех её был тихим, хрипловатым — видно, давно не смеялась. Но звучал он чисто, как ручей, и что-то дрогнуло в груди у Ивана.
— Хорошая у вас дочка, — сказала она. — Ваша?
— Моя, — ответил Иван коротко. И добавил, помолчав: — Не по крови. По сердцу.
Ася ничего не сказала. Только кивнула, будто понимала что-то очень важное.
*****
Сосновка оказалась деревушкой в пять домов, притулившихся на берегу маленькой речки с красивым названием Любава.
Дома стояли кривые, покосившиеся, зато вокруг — сосны, высокие, смолистые, золотые на закате. Иван остановил машину у крайней избы, той, что поближе к лесу.
— Здесь?
— Не знаю, — растерянно сказала Ася. — Я тут никогда не была. Только адрес помню — Сосновка, дом два.
Дом два оказался тем самым, крайним.
Иван вылез из машины, постучал в дверь. Долго никто не открывал. Потом заскрипели половицы, дверь приоткрылась, и на пороге появилась женщина — старая, сгорбленная, но с живыми, быстрыми глазами.
— Вам кого?
— Здравствуйте, — сказал Иван. — Вы, случаем, не тётка Аси? Она к вам шла. Из-под Тулы.
Женщина перекрестилась — широко, размашисто, как перед иконой.
— Асенька? — прошептала она. — Господи, жива?
Асенька, дочка!
Иван обернулся, махнул рукой. Ася вылезла из кабины — неловко, прижимая к груди Степу — и пошла к дому. Идти было трудно — ноги затекли, замёрзли, дорога далась нелегко. Но она шла, и на каждом шагу женщина крестилась и всхлипывала.
— Анна Фёдоровна? — спросила Ася, останавливаясь. — Тётя Аня?
— Я, я, родная, — запричитала старуха, обнимая её и Степу сразу. — А я-то думала, не дойдёшь. Письмо твоё получила, да ждала, ждала… А ты пешком? Господи, умора!
Заходи, заходи скорей. Ребёнка застудишь.
Они скрылись в избе. Иван постоял минуту, потом пошёл к машине. Вера смотрела на него через окно — глаза большие, вопросительные.
— А тётя Ася останется здесь? — спросила она.
— Наверное, — ответил Иван, садясь за руль.
— Тётя у неё здесь. Приютят.
— А Степа?
— И Степу приютят.
— Жалко, — вздохнула Вера. — Хорошая она. И Степа маленький, как котёнок.
Иван не ответил. Завёл мотор, развернулся, поехал обратно — в Черёмушки, по вечерней дороге, сквозь сосновый лес, где сумерки сгущались быстро, и звёзды уже зажигались над головой. Он думал об Асе. О её восемнадцати годах, о вдовстве, о ребёнке без отца.
Думал о том, как много их таких — сломленных, потерянных, выброшенных войной на обочину жизни. И как мало осталось тех, кто может помочь.
— Пап, — сказала Вера.
— А у нас можно Степу покатать на машине?
— Можно, — ответил Иван. — Как подрастёт.
— А тётя Ася к нам приедет?
— Не знаю, дочка. Может, и приедет. В гости.
Вера замолчала, отвернулась к окну. Смотрела на мелькающие за стеклом деревья, на первые светлячки, загорающиеся в траве. Тихо было в кабине. Только мотор тарахтит да шины шуршат по гравию.
Иван выкурил цигарку на ходу — ветер выдувал дым в щель. И думал: вот ведь как бывает. Живёшь себе, бедуешь, дочку растишь, спину не разгибаешь — и вдруг встречаешь на дороге человека, который ещё более несчастный, чем ты.
И от этого твоя собственная боль становится меньше. Или не меньше, а понятнее. Потому что ты не один.
Таких, как ты, — тысячи. Миллионы.
И каждый тащит свой крест.
Ася осталась в Сосновке. Председатель Шестаков обещал помочь — и с жильём, и с пайком, и с работой для молодой матери. Иван заезжал к ним через неделю — проведать, привёз муки, картошки, молока от тёти Паши. Ася вышла на крыльцо — отдохнувшая, посвежевшая, с румянцем на щеках.
Степа спал в люльке, подвешенной к потолку.
— Спасибо вам, Иван, — сказала она просто. — Если бы не вы — не знаю, что бы делала.
— Ничего, — ответил он, пряча глаза. — Живите. Трудно будет — приезжайте. Подсобим, чем сможем.
Ася кивнула, и в глазах её блеснуло что-то такое, от чего Иван поспешно отвернулся, сел в кабину и нажал на газ.
Вера, как всегда, была с ним.
— Пап, — спросила она. — А почему ты не пригласил их к нам?
— Тесно у нас, — ответил Иван. — И кормить нечем.
— А я бы поделилась, — сказала Вера серьёзно. — Степке — молоком, тёте Асе — хлебом.
— Знаю, — сказал Иван, и голос его был мягким, как весенний вечер. — Знаю, дочка. Добрая ты у меня.
Вера улыбнулась, прижалась к его плечу, и они поехали дальше — по разбитой дороге, через лес, домой, где ждала нетопленая печь и холодный ужин. Но это был их дом. Их жизнь. И теперь в этой жизни появился ещё один человек, о котором стоило заботиться. Пусть даже издалека.
Дорога тянулась бесконечной лентой, уходящей в закат. Иван держал баранку, Вера дремала на своём ящике.
А где-то позади, в Сосновке, молодая женщина кормила грудью полугодовалого мальчика и смотрела в окно на затихающую дорогу. И думала о том, что мир, оказывается, не только из боли состоит. Есть в нём и доброта. И люди, которые не пройдут мимо.
Вот так и живём. Кто как может. Кто на что надеется.
***
Лето в сорок седьмом выдалось тёплым, сухим
. Хлеба встали стеной — рожь по пояс, колос тяжёлый, налитой. Иван возил зерно с полей на ток, с тока на ссыпной пункт, крутился как белка в колесе, возвращаясь домой за полночь. Вера теперь оставалась с тётей Пашей — выросла, привыкла, не плакала, когда отец уезжал один. Но всё равно ждала. Сидела на крыльце, смотрела на дорогу, и когда вдали показывался знакомый силуэт полуторки, бежала навстречу.
— Папа приехал! Папа!
Иван подхватывал её на руки, кружил, уставший, пропахший бензином и потом, и счастливый, как ребёнок.
Но в то лето у Ивана появилась ещё одна дорога — в Сосновку.
Сначала он заезжал туда по делу: проведать, как устроилась Ася, не надо ли чего. Председатель Шестаков выделил ей комнату в доме тётки Анны Фёдоровны — тесную, с низким потолком, но с отдельным входом.
Пайка дали, работу обещали — на ферму, дояркой, когда Степа подрастёт. А пока Ася сидела с ребёнком и сводила концы с концами на то, что перепадали от сердобольных соседей.
— Как вы, Ася? — спросил Иван в первый приезд, привозя мешок картошки и кусок сала, выменянный у тёти Паши на дрова.
— Живём, — ответила девушка тихо. Степа спал в люльке, пуская пузыри. — Спасибо вам. Вы бы не приезжали — мы бы пропали.
— Не пропали бы, — сказал Иван. — Не пропадают такие. Крепкие вы.
Ася посмотрела на него — долго, внимательно — и ничего не ответила. Только улыбнулась краешком губ.
*****
Через неделю Иван приехал снова — вёз молоко от тёти Паши (коровы у той, слава богу, доились хорошо) и кусок ситца на пелёнки.
Ася встретила его на пороге — в чистом платье, с прибранными волосами, свежая, будто не было ни голодной зимы, ни долгой дороги.
— Заходите, Иван. Степа проснулся, не узнаёт вас.
— А я ему погремушку привёз, — сказал Иван, доставая из кармана самодельную игрушку — деревянное колечко с бубенчиками внутри, выточенное из липы.
Степа, маленький, пухленький, лежал на кровати, дрыгал ножками и гугукал. Иван протянул погремушку — младенец ухватил её обеими руками, затряс, и по комнате разлился весёлый, дробный звон.
— Слышишь? — засмеялась Ася, и смех её был похож на тот звон — чистый, звонкий, почти забытый
. — Нравится ему. Спасибо вам.
— Не за что, — сказал Иван, отводя глаза. Смущался он. Редко когда смущался, а тут вдруг — как мальчишка.
Они пили чай — без заварки, но с мятой, которая росла под окном. Разговаривали.
О пустяках — о погоде, об урожае, о том, что Вера выросла и просит новое платье.
Ася слушала, кивала, иногда вставляла слово. И Иван поймал себя на мысли, что ему хорошо. Просто сидеть вот так, в чужой избе, с чужой девушкой, и говорить ни о чём. После войны он не умел отдыхать. А здесь — отдыхало что-то внутри.
— Вы надолго? — спросила Ася, когда он поднялся.
— До вечера. В Горелово надо за почтой, а потом домой.
— Приезжайте ещё, — сказала она просто, без кокетства.
— Я буду ждать.
******
Он стал приезжать чаще.
Раз в неделю, потом два, потом через день.
Возил продукты, возил дрова — у тётки Анны Фёдоровны руки уже не те, колоть некому. Помогал по хозяйству, чинил крыльцо, поправлял забор. Степа привык к нему, тянул ручки, лопотал своё «агы-агы», улыбался беззубым ртом.
Ася встречала его у калитки. Всегда.
В любой час, в любую погоду. Иван ещё издали видел её тонкую фигурку — у крыльца, у дороги, у огорода. Она будто чувствовала, когда он приедет. Выбегала, растрёпанная, счастливая, и слова не могла вымолвить — только смотрела.
— Здравствуйте, Ася, — говорил Иван, вылезая из кабины.
— Здравствуйте, Иван, — отвечала она тихо.
И больше ничего не нужно было.
Вера замечала всё. Она была ребёнком, но дети видят то, что взрослые прячут глубоко.
Когда отец собирался в Сосновку, Вера собиралась сама — натягивала своё лучшее платье, причёсывалась, брала с собой куклу — тряпичную, сшитую из старых тряпок.
— Ты чего вырядилась? — усмехался Иван.
— К тёте Асе едем, — важно отвечала Вера. — А она красивая. Я при ней должна быть красивая.
И Иван ничего не говорил.
Вез Веру с собой. И все четверо — большой, маленькая и самая маленькая — сидели в избе у Аси, пили чай с мятой, и Степа ползал по полу, пытаясь ухватить Веркину куклу.
— Отдай, маленький, — строго говорила Вера, но отдавала сама. — На, поиграй. Только не сломай.
Ася смотрела на них — на Ивана, на Веру, на своего Степу — и в глазах её загорался такой свет, будто внутри неё зажигали свечу. Тихо, ровно, надолго.
*****
Осень пришла незаметно.
Пожелтели берёзы, по утрам стелились туманы, и река Любава стала тёмной, холодной. Иван по-прежнему возил зерно, но теперь уже с тока на элеватор — дороги разбило, машина вязла в грязи, приходилось вылезать, толкать, матерясь сквозь зубы.
Приезжал в Сосновку реже.
Уставал так, что не было сил даже на чай.
Ася ждала. Стояла у окна, смотрела на дорогу. Степа ползал у ног, хватался за подол, требовал внимания. Но она смотрела туда, откуда должна была показаться полуторка. И когда показывалась — выбегала на крыльцо, забыв про всё.
— Иван! — кричала издали. — Иван!
Он вылезал из кабины, усталый, в грязи, с застывшим лицом. Но когда видел Асю — лицо менялось. Становилось мягче, теплее.
Брови раздвигались, и в глазах появлялось то самое выражение, которое Вера называла «папа радуется».
— Ты чего на ветру? — ворчал он, подходя.
— Застудишься.
— Жду тебя, — отвечала Ася, не пряча глаз.
И тогда Иван отводил взгляд. Снимал шапку, мял её в руках, переминался с ноги на ногу. Не умел он говорить красиво. Не умел признаваться. Война научила его убивать и выживать, но не научила любить. Вернее, разучила. А тут — разучивала заново.
*****
Однажды поздним октябрьским вечером Иван остался у Аси дольше обычного. Мотор барахлил, пришлось возиться в темноте, потом пить чай, потом снова смотреть, что с карбюратором. Степа уснул, Вера дремала на лавке, подложив под голову Асину подушку.
— Оставайся, — сказала Ася просто. — Ночью не поедешь. Дороги не видно.
— Неудобно, — ответил Иван, но сам не двинулся с места.
— Почему неудобно? — Ася села напротив, поджав под себя ноги. Печка гудела, в избе было тепло, и пахло пирогами — она научилась печь, дрожжевые, пышные, каких Иван не ел с довоенных лет. — Ты для нас — как родной
. Степа тебя дедом зовёт.
— Какой я дед, — усмехнулся Иван. — Мне сорок два.
— А мне девятнадцать, — сказала Ася, и голос её вдруг дрогнул. — Почти. И никого у меня нет, кроме вас. Никого, Иван. Ты не представляешь, как я жду тебя. Каждый день. Выхожу на дорогу — нет. Сижу — нет. А потом — едет. Сердце стучит, руки трясутся.
Я сама на себя не похожа.
Иван поднял на неё глаза. В полумраке, при свете керосиновой лампы, лицо Аси было совсем юным, почти детским — с румянцем на скулах, с приоткрытыми губами, с ресницами, которые дрожали, как крылья бабочки.
— Ася, — сказал он тихо. — Ты… ты мне кто? Ты молодая. А я старый, битый, с войны вернулся. У меня душа — как решето. Всё через неё прошло — и не задержалось. А ты — целая.
Тебе жить да жить.
— А без тебя — зачем? — прошептала она.
В избе стало совсем тихо. Только печка потрескивала да Вера всхрапывала во сне. Степа возился в люльке, чмокал губами.
— Я не могу, — сказал Иван, вставая. — Не могу, Ася.
Не имею права.
— Права — на что? — спросила она, тоже вставая. — На счастье? На любовь? Кто это право отнимал?
— Война отняла, — глухо ответил Иван. — И я сам. Нельзя мне. У меня дочка.
Долг перед ней.
— А перед собой — нет? — Ася шагнула к нему, почти вплотную. — Иван, я не требую ничего. Я просто… я просто хочу быть рядом.
Помогать тебе. С Верой. С домом. Я умею. Я всё умею. И я люблю тебя. Не знаю, почему, но люблю
. Ты — единственный, кто не прошёл мимо. Кто пожалел. Кто не побрезговал.
А мне больше ничего не надо.
Иван смотрел на неё, и внутри у него всё переворачивалось. Хотелось обнять, прижать к себе, спрятать лицо в её волосах — пахнущих мятой и осенью.
Но он стоял, как вкопанный. Боялся. Себя боялся. Своего желания. Своей слабости. Потому что если он сейчас поддастся — не сможет потом остановиться.
А надо. Ради Веры. Ради Степы. Ради той новой жизни, которая только начала налаживаться.
— Время, — сказал он хрипло. — Время нужно. Я не могу сразу. Я не умею сразу. Ты дай мне время, Ася.
— Я подожду, — ответила она, и в голосе её не было обиды. Только тихая, бесконечная нежность.
— Я всю жизнь ждала. И ещё подожду. Сколько надо.
****
Ночью Иван уехал.
Не остался. Мотор завёлся с пол-оборота, фары выхватили из темноты мокрую дорогу, голые деревья, низкое, звёздное небо. Вера спала в кабине, укрытая тулупом, тихая, безмятежная.
А Иван думал об Асе. О её глазах, о голосе, о том, как она сказала «люблю». И не врала
. Он чувствовал — не врала. Такая не врёт. Такая полжизни отдаст за одно доброе слово. А он ей что дал?
Картошку, сало, погремушку Степе. И ласку — ни разу. Даже руки не подал, когда с крыльца спускалась. Только смотрел. И она ловила этот взгляд, как свет в окне. Единственный свет в её тёмном, бесконечном одиночестве.
— Что мне делать, Господи? — прошептал Иван, глядя на дорогу. — Как не ошибиться?
Небо молчало. Только звёзды горели — холодные, далёкие. И ветер свистел в щели, напевая свою бесконечную песню.
******
Дома Вера проснулась, потянулась, спросила:
— Пап, а тётя Ася тебя любит?
Иван чуть не поперхнулся воздухом.
— С чего ты взяла?
— Она на тебя так смотрит, — сказала Вера просто. — Как я на пряник. Вкусно.
— Глупости, — проворчал Иван, выходя из кабины. — Развела тут.
— А я хочу, чтобы она к нам приехала, — продолжала Вера, семеня за ним. — Со Степой. Мы бы вместе жили.
Она бы мне платье сшила. И блины пекла. А ты бы меньше работал. Правда, хорошо?
Иван не ответил. Поставил на стол чугунок с картошкой, нарезал хлеба, налил молока
. Вера ела, болтала ногами, рассказывала про Степу, про то, как он вырастет и будет ей помогать.
А Иван смотрел в окно, на дорогу, которая вела в Сосновку. Туда, где ждала Ася. Где горел свет в окне. Где он, сам того не желая, стал единственным смыслом чужой, разбитой жизни.
И боялся этого. Потому что ответственность — она не только за Веру. Она за всех, кого пригрел, кому помог, кого не бросил. А Ася — это не картошка с салом. Это душа. Живая, молодая, трепетная.
Как её не ранить? Как не обмануть надежду? Он не знал.
Знал только одно: надо ехать. Ехать и быть рядом. Потому что если он исчезнет — она просто погаснет, как свеча на ветру. А он этого не мог допустить. Не имел права.
Теперь — уже не имел.
Он докурил, затушил, посмотрел на Веру — дочка доедала кашу, выскребая ложкой по дну.
— Ну что, — сказал он. — Собирайся. В Сосновку поедем. Гостинцев соберём.
Вера взвизгнула, спрыгнула с лавки, побежала собирать тряпичную куклу. А Иван вышел на крыльцо, посмотрел на небо — ясное, высокое, с редкими облаками. Осень только начиналась, и впереди была целая жизнь. И в этой жизни, кроме маленькой сероглазой девочки, появился ещё кто-то. Кто-то, кто ждал его на дороге, смотрел вслед, улыбался сквозь слёзы.
Иван Саломинин, старый солдат, битый, седой, усталый, вдруг понял: он нужен. Не как шофёр, не как помощник, не как добытчик.
А как человек. Как мужчина. Как тот, без которого не могут. И это открытие было страшным и сладким одновременно.
Он закурил новую цигарку, пустил дым в небо и тихо сказал:
— Дай мне сил, Господи. Дай сил не ошибиться.
Ветер подхватил слова и унёс их в поля, туда, где Сосновка пряталась в осенней позолоте.
Где на крыльце стояла молодая женщина, глядела на дорогу и ждала. Всегда ждала. И будет ждать, сколько надо. Потому что другого света в её окне не было. И не предвиделось.
Продолжение следует .
Глава 5