Следующие недели пролетели как один долгий, счастливый сон.
Алексей настоял, чтобы Ульяна оставила работу в кофейне — не потому что стыдился её положения, а потому что не мог видеть, как она с утра до ночи гнёт спину над тазами с посудой. Он снял для неё комнату в тихом пансионе на окраине города — чистом, приличном заведении для незамужних девиц благородного происхождения, которые по разным причинам остались без средств.
Пансион содержала вдова статского советника, сухонькая старушка с добрыми глазами и железной требовательностью к порядку. На вопрос о документах Алексей коротко ответил: «Моя невеста потеряла бумаги при переезде. Я поручаюсь за неё». И этого оказалось достаточно. В губернском городе фамилия Воронцова открывала любые двери...
Комната Ульяны была маленькой, но светлой: высокое окно с видом на палисадник, белые занавески, вышитые незабудками, кровать с медными шишечками, письменный стол и этажерка с книгами. Хозяйка пансиона, узнав, что девушка хорошо играет на фортепиано, разрешила пользоваться инструментом в гостиной по вечерам.
По вечерам Алексей приходил к ней — всегда после заката, чтобы не привлекать лишнего внимания соседок. Он приносил цветы — полевые, скромные, которыми сам торговался у старух на рынке. Они пили чай с мёдом и сушками, говорили часами — обо всём и ни о чём, читали друг другу вслух стихи.
Он не торопил её с рассказом о прошлом. Ни разу не спросил прямо: «Кто ты? Откуда? Как тебя зовут на самом деле?» Он ждал. Он давал ей время. И это терпение было дороже любых слов.
А сам рассказывал о себе — всё, без утайки. О своём детстве в огромном петербургском особняке, где у него была отдельная комната, но не было матери (она умерла, когда ему исполнилось семь). О холодном, требовательном отце, который измерял любовь количеством выученных уроков. О первой ссылке — не официальной, семейной — в родовое имение после того, как шестнадцатилетний Алексей публично заявил за ужином, что крепостное право — это позор России.
— Он тогда впервые ударил меня, — сказал Алексей как-то вечером, глядя на огонь свечи. — Пощёчина была такой силы, что у меня из носа пошла кровь. И знаешь, что самое страшное? Я не рассердился на него. Я испугался. Потому что в его глазах я увидел не гнев — я увидел страх. Страх, что я опозорю фамилию, что люди увидят в его сыне предателя, что его карьера рухнет из-за одного глупого мальчишки.
Алексей замолчал, сжал её руку и тихо добавил:
— С тех пор я понял: он не любит меня. Он любит только свою репутацию.
Ульяна молча прижалась щекой к его плечу. Она не говорила «всё будет хорошо» — этих пустых слов он не заслуживал. Она просто была рядом. И этого оказывалось достаточно.
В один из таких вечеров, когда за окном шуршал первый снег — ранний, неожиданный, падающий на ещё не остывшую землю и сразу тающий — Алексей пришёл не с цветами.
Он пришёл с толстым конвертом в руке.
— Что это? — спросила Ульяна, заваривая чай.
Алексей положил конверт на стол. Не запечатан. Пальцы его дрожали — она заметила это и насторожилась.
— Приглашение, — сказал он. — Благотворительный бал-маскарад в Дворянском собрании. В пользу сиротского приюта. Через три дня.
Ульяна поставила чайник на стол и опустилась на стул. Ноги вдруг перестали держать.
— Ты... ты хочешь пойти? — спросила она тихо, хотя ответ знала заранее.
— Я хочу пойти с тобой, — поправил он.
Она побледнела ...
— Ты с ума сошёл? — голос её сорвался на шёпот. — Там будет весь город. Весь губернский свет. Меня узнают! Мои родители... их знакомые... тот человек, от которого я бежала...
Алексей подошёл к ней, опустился на корточки и взял её руки в свои.
— Поэтому мы пойдём в масках, — сказал он твёрдо. — Поэтому ты наденешь платье, в котором никто никогда тебя не видел. И поэтому мы пойдём туда вместе. Я хочу показать всему этому лицемерному обществу — моему отцу, его приспешникам, всем этим кумушкам и сплетникам — что Алексей Воронцов жив. Что он счастлив. Что он любит, и его любят. Вопреки всему.
Он говорил горячо, быстро, как будто боялся, что она перебьёт. В его глазах горел огонь — не холодный, не живой, человеческий, давно сдерживаемый и наконец вырвавшийся на свободу.
— Я не могу прятать тебя вечно, Ульяна. Ты не виновата в том, что случилось. Ты не преступница. Ты — жертва. Жертва обстоятельств, жертва чужой алчности, жертва трусости. И я не позволю, чтобы ты до конца своих дней оглядывалась через плечо, боясь любой тени.
Он замолчал, давая ей время переварить услышанное.
— Я не буду давить, — добавил он уже мягче. — Если ты скажешь «нет» — мы не пойдём. Я найду другой способ. Но подумай... подумай о том, как много ты потеряла. И как много можешь вернуть. Не всё сразу. Но по чуть-чуть. Начать жить, а не выживать.
Ульяна сидела, не поднимая глаз. Она смотрела на свои руки . Руки служанки. Руки беглянки. Руки мёртвой Ульяны, которая утонула два месяца назад в чёрной реке.
— А если меня узнают? — прошептала она. — Даже в маске?
— Не узнают, — ответил он уверенно. — Ты будешь не Ульяной из уездного города. Ты будешь моей невестой — загадочной, прекрасной, никому не известной. Я представлю тебя как дочь моего старого университетского товарища из Москвы. Документы я... достану. Не беспокойся.
Он усмехнулся — невесело, с горьковатым оттенком:
— У отца я научился одному полезному навыку: если нужно открыть дверь, а ключа нет — можно просто сделать новый.
Ульяна подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не страха, а облегчения. И благодарности. И ещё чего-то большего, чему она пока не решалась дать имя.
— Хорошо, — сказала она. — Я согласна.
***
На следующий день Алексей привёз ей платье.
Он пришёл в пансион с огромной плоской коробкой, перевязанной шёлковой лентой. Коробка была такой большой, что не пролезала в дверь — пришлось вносить её боком, чудом не задев косяк. Хозяйка пансиона, увидев это великолепие, только ахнула и торопливо ушла в свою комнату, чтобы не мешать.
Ульяна развязала ленту дрожащими руками. Подняла крышку.
Внутри, на мягкой белой бумаге, лежало платье — невероятной красоты наряд из тёмно-синего, почти чёрного бархата. По корсажу и широкой юбке была вышита серебряная нить — мелкие, изящные звёзды, которые вспыхивали и гасли, когда ткань переливалась на свету. Рукава — длинные, узкие, заканчивающиеся кружевными манжетами. Декольте — скромное, но такое, что подчёркивало белизну шеи.
Рядом с платьем лежала маска — из чёрного бархата на жёсткой основе, расшитая теми же серебряными звёздами. К ней прилагались длинные чёрные перчатки, до локтя, и веер — чёрное кружево на перламутровых прутьях.
— Примерь, — тихо сказал Алексей, стоя у двери и не входя в комнату.
Ульяна вышла из-за ширмы через десять минут.
Бархат облегал её фигуру как вторая кожа — мягкий, тяжёлый, прохладный. Юбка шуршала при каждом шаге, напоминая о том, что она — женщина. Не служанка. Не беглянка. Не дочь банкрота. Женщина. В серебряных звёздах, как королева ночи.
Алексей смотрел на неё не дыша. В его серых глазах отражался свет свечи — и что-то ещё, тёплое, глубокое, от чего у Ульяны защемило сердце.
— Ты прекрасна, — сказал он наконец. — Я знал, что будешь, но... я не знал, что так.
Она опустила глаза, смущённая его взглядом.
— Это слишком дорого, — прошептала она. — Я не стою...
— Не начинай, — перебил он мягко. — Ты стоишь десяти таких платьев. И ста таких балов. И тысячи таких ночей, как эта.
Он подошёл к ней, осторожно взял за подбородок и поднял её лицо.
— Запомни: ты не вещь, которую можно оценить в рублях. Ты — человек. Ты — личность. Ты — та, кого я... — он запнулся, не договорив. — Та, кто стал для меня важнее всего на свете.
Он не сказал «люблю». Но Ульяна услышала это в паузе между словами.
***
В день бала Ульяна долго стояла перед зеркалом — высоким, в резной раме, что висело в гостиной пансиона. Хозяйка любезно разрешила воспользоваться им, сказав, что «такой красоте нужен достойный антураж».
Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя.
В зеркале стояла не она — не Ульяна, не подавальщица, не беглянка. Стояла дама из высшего света — высокая, стройная, с точеной фигурой и гордой посадкой головы. Тёмно-синий бархат делал её кожу фарфорово-белой, а глаза — почти чёрными. Маска, которую она надела, скрывала верхнюю половину лица, оставляя видимыми только губы — яркие, чуть накрашенные (Варвара принесла ей помаду, сказав: «Для такого вечера и не то можно») — и подбородок.
Волосы она уложила сама — высоко на затылке, открывая шею. Варвара вплела в причёску серебряную нить с мелкими подвесками, которые звенели при каждом движении, как колокольчики.
— Королева, — сказала Варвара, отступив на шаг и сложив руки на груди. — Настоящая королева. А говорила — не умею я из тебя барышню сделать.
Ульяна улыбнулась ей в зеркало — благодарно, тепло.
— Спасибо тебе, Варя. За всё.
— Брось, — отмахнулась Варвара, но в глазах у неё блеснули слёзы. — Ты иди, танцуй. Будь счастлива. А я тут... присмотрю за порядком.
За Ульяной приехал извозчик — не простой, а наёмный, с гербом на дверце (Алексей настоял). Она села в пролётку, поправила юбку, прижала к груди веер. Сердце билось где-то в горле — так сильно, что она боялась открыть рот, чтобы оно не выпрыгнуло.
Дворянское собрание сияло огнями. Огромное здание в стиле классицизм с колоннами и лепниной по фасаду было освещено так ярко, что казалось — внутри горит солнце. У входа толпились экипажи, дамы в шубах и муфтах выходили под руку с кавалерами, швейцары в ливреях распахивали тяжёлые дубовые двери.
Ульяну встретил Алексей на крыльце. Он был в чёрном фраке, безупречно сидящем, с белоснежной манишкой и галстуком-бабочкой. На лице — серебряная маска, закрывающая глаза и переносицу. Трость он оставил дома. Вместо неё — только её рука, которую он взял, как только она вышла из экипажа.
— Ты дрожишь, — сказал он тихо, наклоняясь к её уху.
— Это от холода, — соврала она.
Он усмехнулся, но спорить не стал. Только крепче сжал её пальцы.
— Помни: ты — не Ульяна. Ты — Екатерина Андреевна, дочь московского профессора. Ты приехала погостить ко мне на две недели. Ты не знаешь никого в этом городе. И ты — со мной. Никто не посмеет тебя обидеть.
Она кивнула. Сделала глубокий вдох. И они вошли.
Зал Дворянского собрания был огромен — с колоннами, лепниной на потолке, хрустальными люстрами, которые горели тысячами свечей Паркет блестел как зеркало. Вдоль стен стояли кресла для дам, в центре уже кружились пары — оркестр играл вальс, тот самый, «Амур-птичку», который Ульяна знала с детства.
При их появлении в зале будто что-то изменилось. Несколько голов повернулись. Шёпот пробежал по рядам — тихий, любопытный, змеиный.
— Воронцов... сын сенатора...
— А это кто с ним? Невеста? Неужели та самая, из-за которой он с отцом рассорился?
— Какое платье... с ума сойти... серебром шито...
— Маска, конечно, интригует. Интересно, кто под ней?
Ульяна шла по залу, держась за руку Алексея, и чувствовала на себе десятки взглядов. Но страха не было. Странное, пьянящее чувство свободы разливалось по венам, заменяя кровь шампанским. Она — не она. Она — кто-то другая. Сегодня она может быть кем угодно. И никто, никто не узнает правды.
Они танцевали весь вечер. Вальс, мазурку, польку — Ульяна не помнила, когда в последний раз так двигалась, так смеялась, так чувствовала своё тело лёгким и послушным. Алексей вёл её уверенно, кружил, не давая упасть, и в каждом его движении была не просто танцевальная техника — была забота. Было: «я здесь, я с тобой, я не отпущу».
В антракте они пили шампанское в маленькой гостиной рядом с бальным залом — подальше от любопытных глаз и ушей. Ульяна отпила глоток — терпкий, игристый, обжигающий горло — и засмеялась.
— Что ты смеёшься? — спросил Алексей, тоже улыбаясь.
— Я счастлива, — сказала она просто. — Впервые в жизни — по-настоящему счастлива. Спасибо тебе.
Он хотел что-то ответить, но в этот момент в гостиную вошёл высокий мужчина в костюме Мефистофеля — чёрный домино, красная накидка, маска с хищным изгибом бровей и рожками.
— Алексей Константинович? Какая неожиданная встреча! — произнёс он с неприятной, масляной усмешкой.
Алексей замер на полуслове. Его лицо — то, что было видно под маской — побледнело.
— Иннокентий Павлович? — голос его стал жёстким, чужим. — Какими судьбами? Я думал, вы всё ещё служите по судебному ведомству в Петербурге.
Мужчина — Мефистофель — перевёл взгляд на Ульяну. Его глаза под маской были маленькими, блеклыми, но цепкими — как у охотничьей собаки, взявшей след.
— А ваша спутница... очаровательна, — сказал он, и в голосе его было что-то липкое, неприятное. — Впрочем, неважно. У меня к вам дело государственной важности. От вашего батюшки... то есть от сенатора Воронцова.
Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги — плотный, с гербовой печатью.
— Он просит вас о встрече завтра в полдень в ресторации «Яр». Дело касается одного небольшого финансового расследования о мошенничестве с векселями в уездном городе Козельске.
Ульяна почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Козельск. Это не просто совпадение. Он знает. Или догадывается. Или наводит справки.
Алексей сжал её руку так сильно, что хрустнули косточки, но лицо его осталось непроницаемым.
— Передайте моему отцу, — сказал он ледяным тоном, — что я буду ждать его посыльного завтра в «Яре» ровно в полдень. А теперь прошу нас извинить...
Он резко развернулся и, не выпуская руки Ульяны, повёл её прочь из гостиной, через зал, мимо танцующих пар, мимо удивлённых взглядов — к выходу.
На улице морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, заставил глаза слезиться. Алексей снял маску, отшвырнул её в сугроб и выругался — длинно, витиевато...
— Что случилось? — голос Ульяны дрожал. — Кто это был? Он знает? Он знает про меня?!
Алексей повернулся к ней, взял её лицо в свои ладони — холодные, дрожащие.
— Это сыщик. Частный детектив, которого нанял мой отец. Он не знает про тебя — пока не знает. Но он ищет тебя по наводке твоих кредиторов или твоих родителей... Неважно! Он нашёл след здесь, в губернском городе. Но он совершил ошибку: он показал мне свою осведомлённость слишком рано.
Ульяна смотрела на него сквозь пелену слёз — страха, отчаяния, бессилия.
— Что нам делать? — прошептала она.
Алексей прижал её к себе, уткнулся носом в её волосы, пахнущие серебряной нитью и морозом.
— Завтра я встречусь с ним один на один. Я заплачу все долги твоего отца — до последней копейки. У меня есть кое-какие сбережения, друзья помогут. И я заставлю этого сыщика отозвать всех его псов. Ты больше никогда не будешь бояться. Я клянусь тебе.
— Ты сделаешь это ради меня? — спросила она, поднимая на него заплаканные глаза.
Он наклонился и поцеловал её — прямо на морозе, у входа во Дворянское собрание, под падающим снегом, который тут же таял на их губах.
— Ради тебя, — сказал он, отстранившись, — я переверну этот мир вверх дном. А теперь поехали домой. Ты замёрзла. И нам надо готовиться к завтрашнему дню.
***
На следующее утро Ульяна проснулась рано — ещё до рассвета. В пансионе было тихо, только часы в коридоре отбивали каждую четверть часа. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове вчерашний вечер: вальс, шампанское, смех, а потом — маска Мефистофеля и слова «Козельск», которые ударили как пощёчина.
Алексей ушёл из дому в одиннадцать. Он заехал за ней в пансион всего на пять минут — только чтобы сказать, что всё будет хорошо, и поцеловать её в лоб.
— Сиди здесь, — приказал он мягко, но твёрдо. — Не выходи на улицу. Не открывай дверь незнакомцам. Я вернусь к вечеру.
И ушёл.
Ульяна прождала его шесть часов.
Она не могла ни есть, ни пить, ни читать — строки прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. Она ходила по комнате из угла в угол — от окна к двери, от двери к окну — как зверь в клетке. Звонила Варваре в кофейню, но та только вздыхала в трубку: «Жди, милая. Мужчины решают свои дела медленно».
Ровно в семь вечера, когда за окном уже стемнело и в пансионе зажгли керосиновые лампы, в дверь постучали — три коротких удара, условный знак.
Ульяна бросилась открывать.
На пороге стоял Алексей. Уставший, бледный. И на его губах играла та самая, знакомая улыбка — усталая, но победоносная.
— Всё, — сказал он, входя в комнату и падая в кресло. — Всё кончено.
Он вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку бумаг — плотных, гербовых, с сургучными печатями — и бросил их на стол.
— Что это? — спросила Ульяна, не решаясь подойти.
— Ваши долги. Все до единого. Долги твоего отца — лавочникам, ростовщикам, частным кредиторам. Я выкупил их все.
Ульяна подошла к столу, взяла верхнюю бумагу дрожащими руками. Прочитала. И перекрестилась — машинально, по привычке.
— Но как? Откуда у тебя такие деньги? Ты же сам говорил, что отец лишил тебя содержания...
Алексей усмехнулся и потёр переносицу — жест, который она уже знала: он делал так, когда уставал.
— Я продал всё, что у меня было. Часы — деда, карманные, золотые. Запонки — отцовский подарок на совершеннолетие, между прочим. Несколько картин, которые отец подарил мне, когда я ещё был «любимым сыном». Занял у друзей — спасибо, нашлись те, кто поверил мне и не побоялся отца. И... я поставил на кон всё.
Он замолчал, собираясь с мыслями.
— Сыщик был жёстким, Ульяна. Иннокентий Павлович — он из тех, кто не берёт взяток и не идёт на компромиссы. Но у него есть слабость: он любит делать ставки. Я предложил ему пари. Если я выплачу все долги твоего отца за двадцать четыре часа — он прекращает расследование и докладывает моему отцу, что след потерян. Если нет — я сам приду к отцу на коленях и подпишу любой брачный контракт, который тот мне предложит.
— Ты сумасшедший! — выдохнула Ульяна.
— Возможно, — согласился Алексей, и его улыбка стала шире. — Но я выиграл. Долги выплачены. Бумаги у тебя в руках. Иннокентий Павлович дал честное слово, что не будет искать тебя дальше. А честное слово сыщика — оно чего-то стоит, поверь.
Ульяна опустилась на стул. Ноги не держали. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, долгожданные.
— Я не знаю, как благодарить тебя, — прошептала она. — Я не знаю, чем я заслужила...
— Ты заслужила счастье, — перебил он, вставая с кресла и подходя к ней. — Ты заслужила право жить без страха. Ты заслужила право быть собой.
Он опустился перед ней на колени, взял её руки и прижал к своим губам.
— Выходи за меня замуж, Ульяна.
Она смотрела на него сквозь слёзы и не могла говорить. Только кивала — отчаянно, часто, как ребёнок, который боится, что чудо растает, если не зафиксировать его движением.
Алексей достал из кармана крошечную бархатную коробочку. Открыл. Внутри, на синем бархате, лежало кольцо — тонкое, серебряное, с маленьким сапфиром, похожим на кусочек ночного неба.
— Это кольцо моей матери, — сказал он тихо. — Она завещала его мне, когда я полюблю по-настоящему. Теперь оно твоё.
Он надел кольцо ей на палец — безымянный, правой руки.
— Я люблю тебя, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я люблю тебя с того самого вечера, когда ты стояла в кофейне с подносом грязной посуды и боялась поднять на меня глаза.. Выходи за меня.
— Да, — сказала Ульяна. И это было единственное слово, которое имело значение.
***
Через неделю они поехали в уездный город.
Алексей настоял. «Ты не сможешь начать новую жизнь, — сказал он, — пока не закроешь старую. Мы едем. Ты сама решишь: хочешь увидеть их — увидишь. Не хочешь — я передам письмо и бумаги. Но решение будешь принимать ты».
Дорога заняла полдня. Ульяна молчала всю дорогу, глядя в окно кареты на знакомые поля, перелески, деревни. Здесь она шла пешком три месяца назад — грязная, голодная, напуганная. А теперь ехала в карете, с кольцом на пальце и мужчиной, который любил её.
Дом родителей выглядел так же, как прежде — облупившаяся краска на ставнях, заросший бурьяном палисадник. Но теперь Ульяна смотрела на него не как на тюрьму, а как на место, где когда-то была счастлива. В детстве. До того, как пришли долги.
Она постучала в дверь сама. Алексей ждал в карете — «чтобы не смущать их своим присутствием».
Дверь открыла мать.
Клавдия постарела за три месяца на десять лет. Волосы её, когда-то чёрные как смоль, теперь были тронуты густой сединой. Глаза ввалились, щёки обвисли. На ней был старый, застиранный халат — она явно не ждала гостей.
— Вам кого? — спросила она тусклым голосом, не узнавая дочь. Глаза её скользнули по дорогому платью Ульяны, по сапфиру на пальце, по лицу... и остановились.
— Мама, — сказала Ульяна. — Это я.
Клавдия побледнела. Схватилась за косяк, чтобы не упасть. Губы её задрожали.
— Ульяна... — прошептала она. — Жива... Жива?! Господи! Господи Иисусе!
Она рухнула на колени прямо на пороге и завыла. .
— Прости! Прости меня, Христа ради! — кричала она, протягивая к дочери руки. — Мы продать тебя хотели! Как скотину! Прости! Прости, дуру старую!
Ульяна стояла, не двигаясь. Смотрела на мать — на её седые волосы, на её трясущиеся руки, на её унижение — и чувствовала... ничего. Не злость. Не обиду. Не холод. А что-то похожее на усталость. И жалость. Очень далёкую, почти невесомую жалость.
— Встань, мама, — сказала она тихо. — Не надо на коленях. Я пришла не судить. Я пришла... попрощаться.
Она помогла матери подняться, ввела её в дом. Отец сидел за столом — постаревший, согнутый, с трясущимися руками. Увидел дочь — и заплакал. Молча. Скупо. По-мужски.
Ульяна села напротив него. Выложила на стол бумаги — те самые, что привёз Алексей.
— Долгов больше нет, — сказала она. — Все выплачены. Векселя погашены. Вы никому не должны.
Отец смотрел на бумаги, не веря своим глазам. Потом перевёл взгляд на её кольцо.
— Кто он? — спросил хрипло.
— Алексей Воронцов. Сын сенатора. Мы обручились.
Клавдия, которая уже пришла в себя и сидела на лавке, прижав платок к лицу, всхлипнула и перекрестилась.
— Сын сенатора... Господи... — прошептала она. — А мы-то... мы-то тебя за Семёна...
— Не надо, мама, — перебила Ульяна. — Не надо. То было — прошло. Я пришла не за благословением. Я пришла сказать, что у меня всё хорошо. Что я жива. Что вы можете не искать меня — потому что меня... меня больше нет. Есть другая женщина. С другим именем. С другой жизнью.
Она поднялась. Пошла к двери. У порога остановилась.
— Я прощаю вас, — сказала она, не оборачиваясь. — Постарайтесь простить себя.
И вышла.
В карете Алексей молча взял её за руку. Она плакала — тихо, без звука, уткнувшись лицом в его плечо. Плакала об ушедшем детстве. О потерянных годах. О том, что некоторые раны никогда не заживают до конца — они только перестают болеть.
— Ты как? — спросил он, когда карета тронулась.
— Жива, — ответила она, вытирая слёзы. — Просто жива.
***
Эпилог. Весна 1901 года
Венчание состоялось в маленькой домовой церкви Воронцовых-старших в Петербурге.
Сенатор Воронцов присутствовал. Он сидел на отдельной скамье у стены, мрачный, как грозовая туча, и не проронил ни слова за всю церемонию. Но он был здесь. И это было важнее любых слов.
Алексей держал Ульяну за руку так крепко, как будто боялся, что она растворится в воздухе. На ней было платье цвета слоновой кости — простое, без вышивки, с высоким воротом и длинными рукавами. В ушах — маленькие жемчужины, подарок Варвары на прощание. Волосы убраны под фату — лёгкую, как облако.
Когда священник спросил: «Имеешь ли ты соизволение благое и непринуждённое...», Ульяна подняла глаза на Алексея и ответила громко и ясно:
— Имею.
И это была чистая правда.
После венчания был скромный ужин — только самые близкие: Варвара, двое университетских друзей Алексея, старик-возница, которого Ульяна разыскала и пригласила (он пришёл в чистой рубахе, смущённо переминаясь с ноги на ногу, и съел три куска пирога).
Сенатор ушёл после первого тоста. На прощание он сухо кивнул сыну и посмотрел на Ульяну долгим, тяжёлым взглядом. Но ничего не сказал. Может быть, впервые в жизни он понял, что спорить с чужим счастьем — себе дороже.
Ночью, когда гости разошлись и они остались вдвоём в маленькой квартире Алексея на набережной, Ульяна подошла к окну. За стеклом шумела Нева — чёрная, холодная, быстрая. Точь-в-точь как та река, в которой она похоронила своё прошлое.
— О чём задумалась? — спросил Алексей, подходя сзади и обнимая её за талию.
— О том, — сказала она тихо, — что иногда, чтобы родиться заново, нужно сначала умереть.
Он поцеловал её в висок и ничего не ответил. Потому что ответ был не нужен.
Они стояли у окна, смотрели на чёрную воду, и держались друг за друга ,два воскресших человека, два сердца, которые бились в унисон.
Конец.