1939 год.
Глаша сидела на широком подоконнике и перелистывала учебник, зубря параграфы, чтобы сдать экзамен и девушка слышала сквозь неплотно прикрытую дверь из общей кухни мамин голос, смешанный с голосом соседки Майи.
- Ленка, ты б хоть дочку в кино отпустила, или на танцы, - говорила Майя, женщина лет пятидесяти пяти, жившая в одной из четырех комнат. - Двадцать годков, а всё за учебниками сидит, с парнями не гуляет, на танцы не ходит. Так и старой девой остаться может.
- Скажешь еще - старой девой! Но разве ж я ее держу? Да и сама ты знаешь, Майя, не особо Глаша любит гулять. Куда интереснее ей книжки читать, да в библиотеке просиживать. Я и работаю на износ, чтобы у девочки образование было.
- Эх, вот бы мне ее двадцать, - услышала Глаша мечтательный голос соседки и улыбнулась, но тут из коридора донёсся детский плач и Глафира, отложив учебник, выглянула за дверь.
В коридоре стоял Николай, молодой двадцатишестилетний мужчина, вдовец, воспитывающий двухлетнюю дочку.
И сейчас он держал на руках маленькую девочку в розовом платьице, которая отчаянно ревела, утирая слезы маленьким кулачком
- Тише, Дашутка, тише, - уговаривал он дочь, но в его голосе звучала такая усталость, что Глаше стало его жалко.
Она подошла и протянула руки.
- Николай, дай ее мне.
- Глафира, не надо, ты и так... - начал он, но Глаша не слушала его.
Девочка перекочевала к ней на удивление легко, всхлипнула раз, другой, потом затихла, уткнувшись носом в Глашину шею.
- Можно тогда она у тебя побудет, а я пока за хлебом схожу?
- Да, конечно, - улыбаясь, произнесла девушка.
Когда он ушел, Глаша подошла с Дашенькой к окну в своей комнате и посмотрела на улицу вслед Николаю, который вышел из подъезда и направился к булочной. Она тяжело вздохнула - трудно ему с дочкой на руках. Ох, как трудно! И помощи ему никакой нет от родни, никого у них нет. Мать Дашутки, Анастасия, умерла от аппендицита, вернее, от перитонита, когда девочке всего три месяца было. Вот с тех пор Николай сам с девочкой нянчится.
А мужчинам всегда труднее, чем женщинам. И тяжело одному ребенка растить, так мама говорит. А кому, как не ей, об этом знать?
***
Елена тоже растила Глафиру одна. И о своем рождении она начала узнавать еще маленькой, по разговорам соседей. А в ту пору, когда Глаша была маленькой, взрослые говорили при детях всё, что думали, не понижая голоса.
- Нагуляла, - шептались тётки на кухне. - Безотцовщиной девчонка растет. Папка-то ее другую семью имеет...
А потом мать рассказала все же девочке о её появлении на свет. Была Гражданская война, Елена была в госпитале санитаркой, совсем еще молоденькая девушка. И в этом же госпитале, в 1918 году, повстречала она Андрея.
- Красивый он был, смелый, сильный. Только вот... Женатый. Но тогда я не знала об этом, - вздыхая, откровенничала мать. - Глупенькой была, доверчивой. Когда он выписывался из госпиталя, я просила его писать мне письма. Но ни одно не получила. А потом я узнала, что он женат... Не спрашивай как, не нужно тебе это. Я узнала, что у него есть семья, когда была уже на четвертом месяце беременности, а он на Кавказе был. К счастью, в тот день, когда я обо всем узнала, мать с отцом приехали в госпиталь, где я и работала, и жила в подсобке. Узнав о моей беременности, они поддержали меня, забрали меня к себе, и ни словом ни упрекнули.
Помогали мне, когда ты родилась. Когда тебе было четыре года, мы вернулись в город. Я пошла вновь работать в госпиталь, вернее, он уже был просто больницей, без раненых и военных, где лечатся обычные люди. Мне дали комнату в коммуналке, я пошла учиться на медсестру, тебя в детскую группу определила. Государство помогло мне встать на ноги, я очень благодарна за это нашей власти - помогли мне найти свое призвание, но без поддержки родителей, без главного врача и соседей по коммунальной квартире, я бы не выдержала...
Вот так девочка узнала о своем рождении.
Иногда Глаша ездила в деревню к бабушке и дедушке по материнской линии. Они жили в небольшой деревне, в добротной избе вместе с младшими братьями Елены, Захаром и Петром. Дядьки хорошо относились к Глаше, их жены тоже, но все же девочка больше тянулась к бабушке. А Марфа Ивановна все уговаривала девчонку.
- Эх, Глашка, - вздыхала бабушка, когда они сидели вечером на крыльце, и в руках у бабушки всегда была какая-нибудь работа: вязанье, штопка или плетение. - Ты бы осталась. Здесь и воздух чище, и люди душевнее. А в городе что... Соблазны одни.
Глаша понимала, что бабушка в это время о матери думает, и мягко отвечала:
- Бабушка, мне учиться надо.
- Вот то-то же... Я всю жизнь неграмотной живу, тяжко это. Умом понимаю, что надо тебе профессию получать, а вот душа моя тревожится. Ладно, внучка, все это бабкины тревоги. Ты у меня девочка умная, способная и добрая. Только вот не всегда слушай только сердце, к разуму тоже прислушивайся.
****
Техникум Глаша закончила с отличием, успешно сдав экзамен. Майя, которая скептически относилась ко всем новым начинаниям соседей, не смогла удержаться от похвалы:
- Молодец, Глафира, в тебе я ни капли не сомневалась. Я уж и местечко тебе подыскала - к нам в райисполком требуется помощник бухгалтера, наработаешь опыт, потом и бухгалтерскую должность займешь. Пойдешь?
- Пойду, - кивнула девушка, улыбаясь. Работа в райисполкоме, даже помощником бухгалтера, влекла ее и казалась интересной. К тому же здание находилось рядом с домом и детским садиком, куда ходила Даша. Удобнее ее будет забирать.
Её сосед Николай работал на заводе. Смена у него была то дневная, то ночная, Детский сад закрывался в шесть, Николай возвращался в восемь. И кто бы забирал девочку, если бы не соседи? Всей коммунальной квартирой помогали несчастному вдовцу.
Вот и повелось - Глаша вместе с Дашуткой выходила из дома и отводила ее в садик, а после работы забирала и они вместе ждали Николая.
Когда он заходил за дочерью в комнату Глафиры и Елены, то спрашивал не только о девочке, но и о том, как у нее, Глаши, день прошел.
А потом он вдруг позвал ее замуж!
Это случилось осенью 1939 года, когда Николай вернулся с завода. Елена была на ночном дежурстве, Майя в своей комнате читала выпуск свежей газеты, а Глаша, покормив Дашеньку, отправила ее в комнату играть в волчок, который она купила днем на ярмарке.
Она стояла у раковины и мыла посуду, когда на кухню вошел Николай. Он сел за стол так тихо, что девушка не сразу его заметила:
- Глафира...
Она обернулась и удивленно на него посмотрела. С чего вдруг он ее полным именем зовет? Всегда Глашей называл.
- Можно с тобой поговорить? - тихо спросил он.
Она вытерла руки о полотенце и присела напротив:
- У тебя завтра не будет выходного и мне надо за Дашей присмотреть?
- Будет выходной, - кивнул он. - Я не о том поговорить хочу.
- А о чем? Что-то случилось?
- Глафира, я не умею красиво говорить. Жена моя, царство ей небесное, меня за это и ругала. Мол, в самые ответственные моменты я мямлить начинаю. А я не знаю, каких слов подобрать, чтобы тебя не обидеть, и чтобы ты верно все поняла.
- Сейчас я пока ничего не понимаю. -покачала она головой.
- Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я люблю тебя, Глаша. После того, как Насти не стало, то думал, что больше никогда не смогу полюбить, но ошибся - я закрываю глаза и вижу твое лицо, я поймал себя на том, что думаю о тебе постоянно. Вот и сегодня стоял у станка, а перед глазами ты...
Глаша замерла. Она даже и представить себе не могла, что Николай замуж ее позовет. Нравился он ей, очень. И так же, как он, девушка постоянно думала о нем, может потому парней к себе не подпускала. Но ей казалось, что он живет прошлым и оно его не отпускает. А теперь Николай сидит напротив и зовет ее замуж. Неужто она ослышалась?
- Я понимаю, что тебе надо подумать, - тихо произнес он. - Понимаю, что я не самый завидный жених - вдовец с ребенком на руках...
- А что тут думать? - Глаша опустила глаза. - Я согласна. Уж давно к Даше прикипела, как дочери. И она меня любит. И я люблю... Вас обоих.
Она подняла глаза и увидела его взгляд - радостный и живой. Не потухший, не грустный, не задумчивый, как всегда. А именно живой, словно он вновь начал дышать!
****
Расписались они в декабре, посидели с соседями по коммуналке - душевно и по семейному : помимо жениха и невесты была его дочка, что крутилась на кухне и не понимала, чего вдруг в голову взбрело папе и тете Глаше так нарядиться? За столом сидели Елена, Майя, еще один сосед старик Никита Степанович, бабушка с дедушкой, которые приехали из деревни, и дядьки Глаши с их женами.
- Я счастлив, - сказал он, когда они остались одни в его комнате, а Дашу к себе забрала Елена. - Ты даже не представляешь, Глаша, как я счастлив.
- Представляю, - ответила она. - Потому что сама счастлива.
****
Полтора года пролетели как один миг. Глаша работала в исполкоме, Николай на заводе, Елена трудилась в больнице операционной сестрой, а Даша ходила в садик. Девочка после свадьбы стала называть жену отца мамой Глашей, а Елену бабушкой, и та не была против.
Даже Майя и старик Никита Степанович умилялись, какая хорошая семья вышла.
А потом началась Великая Отечественная война.
Николая призвали в августе 1941 года. Июль прошёл в тревоге и страхе - сводки с фронта, тревожные разговоры на кухне. Майя плакала, ведь у неё на фронт уходили два племянника, что жили в деревне. Елена, которая едва успокоилась, проводив двух своих братьев и зятя, вдруг в сентябре стала какой-то собранной, деятельной, словно к чему-то готовилась.
- Мама, что с тобой? - спросила Глаша, заметив, как мать достала свой старый саквояж и начала укладывать вещи.
- Я на фронт ухожу, дочка, - подойдя к Глаше, Елена Петровна погладила дочь по голове.
- Мама, ты чего? - отшатнулась Глафира. - Тебе что, двадцать лет, чтобы с горячей головой, да на амбразуру?
- Мне всего сорок три года, я еще молодая и вполне сильная и выносливая женщина. Я операционная сестра, Глаша. Такие, как я, на фронте нужны. Я ему нужна..
Глаша сразу поняла, что речь идет об Игоре Ивановиче, хирурге, с которым работает мама. Работает, и любит его, восхищаясь им.
Когда Игорь Иванович получил документ о назначении его военврачом в полевые госпиталя, Елена сразу же заявила, что пойдет с ним.
- Лена, ты пойми, там ад будет...
- Игорь, я это ад уже видела во время Гражданской. И ты меня не отговоришь. Тем более, мне подписали все документы.
Вот так Глаша, проводив мужа и мать, осталась в двух комнатах с четырехлетней Дашей.
****
От Николая всего было два письма, она знала, что он под Москвой и, слушая сводки по радио, постоянно была в тревоге. Последняя весточка пришла от него в ноябре, и Глаша ждала, молилась, хотя, как комсомолка в Бога не верила ранее, но теперь все было иначе...
- Не пишет, - говорила ей Майя, качая головой. - Это нехорошо.
- Я не хочу и думать о плохом! - говорила Глаша. - Мне хочется верить, что просто нет возможности прислать нам с Дашей весточку.
А 16 января, этот день Глаша запомнила навсегда, ей пришла весть, но не от Николая, а из военкомата. Ей как вдове, прислали похоронку.
Тогда Глаша закрылась в комнате и рыдала, пока Майя пыталась хоть как-то отвлечь Дашу. Молодая женщина чувствовала боль и опустошение. Она так мало была счастлива, так мало они прожили вместе! У них не было даже совместного ребенка.
Глафира подумала о маленькой девочке, о дочке мужа, и еще сильнее зарыдала - бедная, за что же судьба с ней так? Сперва мать забрала, потом и отца.
Но она, Глаша, вырастит ее! Вырастит словно дочь родную!
***
Было очень трудно, Даша, которая уже все понимала, плакала и замкнулась в себе, и Глафире пришлось приложить немало усилий, чтобы взять себя в руки и вытащить из этой тоски не только себя, но и девочку. Они нужны друг другу...
А в ноябре 1942 года, когда старик Никита Степанович из четвертой комнаты уехал в деревню к сестре, в его комнату вселились Арина и ее полуторагодовалый сын Борис. И именно в то время пришла Глаше похоронка на ее мать.
И если бы не Арина с Майей, то Глаша бы не выдержала всего. Именно они были ей поддержкой и опорой, когда молодой женщине казалось, что мир вокруг нее разбился вдребезги на осколки. Именно они взяли на себя заботу о Дашеньке, пока Глафира в деревне утешала бабушку с дедом, а потом пыталась учиться жить без тех, кто уже никогда к ней не вернется.