Предыдущая глава:
В Главном Чуме было тепло и душно. Длинный очаг, обложенный крупным плитняком, так раскалился за ночь, что от него шел ровный, густой жар. На деревянных плахах перед Хурдом лежали дымящиеся куски вареного лосиного загривка. Вождь неторопливо срезал ножом толстые полосы жира, отправлял их в рот и сыто жмурился от поднимающегося пара.
Старейшины, сидевшие по обе стороны от него, тихо переговаривались, обсуждая предстоящую охоту на оленей. Изгнание безумного старика Хорма, три дня назад, словно очистило воздух в племени — никто больше не шептался о перевалах, не поминал добром калеку Ингрид. Все вернулось в привычное русло: сильные ели мясо у большого огня, слабые молчали в своих углах. Хурд был доволен. Его закон силы снова доказал свою правоту. Вдруг снаружи, со стороны стоянки, донесся странный гул. Звук был глухим, ровным, похожим на шуршание осыпающегося наста, когда по нему ступает стадо оленей. Десятки голосов сливались в один тревожный, выжидательный шепот. Хурд остановил нож. Он нахмурился, прислушиваясь, но полог Главного Чума уже колыхнулся, и внутрь шагнул Варг. Лицо старого охотника было серым от холода, иней густо облепил его седую бороду и ресницы, но в его глазах не было привычной покорности перед Вождем. Он тяжело дышал, переводя дыхание, и не спешил кланяться.
— Чего тебе, Варг? — недовольно спросил Хурд, не выпуская ножа из руки. — Охотники уже вернулись из низины?
Варг подошел ближе. Он взглянул на старейшин, затем на жирное мясо перед вождем, и его губы тронула горькая, сухая усмешка.
— Выйди наружу, Хурд, — тихо сказал он. — Посмотри на край стоянки.
Хурд насупился, его кустистые брови сошлись у переносицы.
— У меня нет времени разглядывать сугробы. Говори здесь, если есть дело.
— Тор и Лод ушли, — так же тихо, сквозь зубы произнес Варг. — И еще три чума с ними.
Хурд замер. Рука с ножом медленно опустилась на деревянную плаху. Старейшины у костра притихли, переглядываясь.
— Что значит — ушли? — голос вождя стал угрожающе низким. — Сбежали? Парни испугались моей ярости? Нагнать и вернуть. Наказать при всем племени, чтобы другие знали...
— Они заставили тебя выглядеть глупцом, Хурд, — перебил его Варг, и этот тон заставил старейшин втянуть головы в плечи. — Они не просто сбежали. Они забрали свои чумы. Похоже всю ночь тихо собирали вещи, заранее развязали крепежные ремни, пока мы думали, что все в наших руках. А под утро свернули шкуры, погрузили на нарты и ушли в метель. Забрали женщин, детей, все имущество. На краю стоянки остались только голые жерди да холодная зола. И все племя сейчас стоит там. Смотрят на эти голые палки и молчат. А ты тут сидишь и ничего не знаешь.
Нож Хурда со звоном вонзился в деревянную плаху по самую рукоять. Вождь вскочил, опрокинув тяжелую колоду, на которой сидел. Медвежья шкура слетела с его плеч, но он даже не заметил холода. Откинув тяжелый кожаный полог, он вылетел из Главного Чума наружу. Старейшины, толкаясь и спотыкаясь, поспешили за ним. Утренний свет был серым и колючим. На стоянке племени стояла мертвая, звенящая тишина Собралась вся община — женщины с младенцами на руках, старики, опирающиеся на посохи, молодые загонщики. Никто не разговаривал, никто не плакал. Все они стояли плотной, темной толпой, и сотни глаз были устремлены на край поселения.
Хурд растолкал воинов и замер. Там, где еще вчера стояли четыре крепких, теплых чума лучших молодых охотников, теперь торчали серые деревянные жерди. Голые лиственничные жерди уходили в хмурое зимнее небо, напоминая ребра огромных выпотрошенных зверей. В центре каждого остова чернел круглый пятачок вытоптанного снега с серой, засыпанной ледяной крупой золой потухшего очага. Это был не побег трусов. Это был молчаливый и страшный вызов. Люди забрали свои дома, отказавшись жить под рукой Хурда, и оставили ему лишь эти сухие, мертвые кости. Хурд почувствовал, как ярость горячей волной ударила ему в голову, заглушая свист ветра. Он обернулся к толпе. Люди инстинктивно отпрянули от него, но их взгляды не были испуганными — в них читалось немое, давящее ожидание. Его власть, державшаяся на страхе перед изгнанием, прямо сейчас рушилась перед этими голыми палками. Оказалось, что уход из племени — это больше не смерть. Это выбор.
— Собрать погоню! — рявкнул Хурд, и его зычный голос раскатился по стоянке, заставляя женщин вздрогнуть. — Взять лучших следопытов! Оленей в нарты! Догнать и заколоть как собак! Всех! И мужчин, и женщин! Нам не нужны предатели!
Варг подошел к нему сзади и положил тяжелую руку на плечо вождя.
— Некуда слать, Хурд, — угрюмо произнес он. — Буран ночью заметал так, что за пару шагов ничего не было видно. Наст на перевалах сейчас твердый как камень, железо не берет. Ни единого следа не осталось. Куда мы пошлем людей? Вслепую на кручи? Мы только растеряем последних охотников в расщелинах.
Хурд сбросил руку Варга со своего плеча, но промолчал. Он тяжело дышал, глядя на голые ребра чумов. Он понимал, что старик прав. Погоня в такую погоду — это верная смерть. Но страшнее метели было другое. Хурд видел лица старейшин, стоявших за его спиной. В их глазах больше не было прежней уверенности. Там поселился липкий, ползучий страх. Если сильные, молодые охотники уходят целыми семьями, унося свои дома в ледяную ночь перевалов — значит, они точно знают, что там их ждет жизнь. Значит, Подломленная действительно жива. Старый закон силы, с помощью которого Хурд так долго и успешно правил племенем, дал глубокую трещину. Хлыст больше не пугал тех, кто увидел свет иной надежды. И если этот свет не потушить прямо сейчас, завтра его Главный Чум останется стоять посреди пустой, вымершей стоянки, окруженный лишь голыми палками ушедших чумов. Хурд медленно повернулся к притихшему племени. Его лицо потемнело от злобы, а пальцы судорожно сжались в кулаки. Вождь повернулся спиной к ребрам брошенных чумов и зашагал обратно. От его огромной, тяжелой фигуры веяло такой темной, удушливой яростью, что люди на стоянке мгновенно начали пятиться. Никто не решался зашептаться, никто не смотрел вождю в лицо. Женщины судорожно прижимали к себе детей и торопливо забивались в узкие проходы своих жилищ, задергивая за собой пологи. Молодые охотники пятились в тень, пряча глаза. За несколько мгновений просторная стоянка полностью опустела. Остались только четыре голых остова из жердей да ледяной ветер, швыряющий сухой наст в холодную золу брошенных костров.
Хурд ворвался в Главный Чум, с силой оттолкнув кожаный полог так, что тяжелая шкура глухо захлопала о деревянные подпорки. Старейшины зашли следом, дыша часто и мелко, и сразу прижались к столбам ближе к выходу. Внутри чума жар от раскаленных камней очага теперь казался душным, давящим на грудь. Здесь, в тесноте, Хурда наконец прорвало. Он развернулся к старейшинам, и его рев, дикий и утробный, заставил задрожать кожаный купол жилища. Качающийся на ремне череп медведя над его головой словно ожил в неровных отсветах пламени.
— Вы спали! — орал Хурд, брызжа слюной прямо на раскаленные камни, отчего те с легким шипением исходили паром. — Вы жрали мое мясо, грели свои старые кости у огня и ослепли от жира! Как?! Как четыре чума могли сняться ночью, утащить шкуры, нарты, женщин и детей, а вы ничего не слышали? Четыре лучших охотничьих чума ушли за перевалы! Завтра уйдет еще половина, и мы останемся здесь стеречь пустые палки в сугробах!
Старейшины стояли неподвижно, вжав головы в плечи, боясь даже вздохнуть. Каждый из них понимал, что сейчас любой шорох может направить гнев вождя на него. Чолд, старый охотник, сидевший на уступе чуть ближе к очагу, несмело поднял руку, пытаясь успокоить вождя. Его лицо, покрытое глубокими морщинами, было бледным, но он привык, что к его возрасту в племени всегда относились с почтением.
— Хурд, успокой свой гнев, — негромко произнес Чолд, подбирая слова. — Парни ушли тайком. Но они ушли от страха. Тот безумный старик, Хорм... когда мы гнали его, он кричал на всю стоянку про кару Горы. Наши молодые загонщики глупы, они приняли его бред за правду. Теперь они думают, что на нас легло проклятие за девку. Они побежали к ней, к Подломленной, чтобы спастись от этого проклятия...
Слово «проклятие» и упоминание Ингрид подействовали на Хурда как удар бича. Его лицо потемнело, став почти синим от прилившей крови. Он не стал дослушивать. Его тело сработало быстрее, чем разум успел взвесить последствия. Хурд сделал один короткий, яростный шаг вперед. Его тяжелый, мозолистый кулак снизу вверх врезался прямо в лицо Чолда. Сухой, резкий хруст ломающейся челюсти прозвучал отчетливо, заглушив гул ветра снаружи. Чолда буквально снесло с земляного уступа. Старик отлетел назад, рухнув спиной прямо на плоские, раскаленные угли очага. Полетела во все стороны серая зола, зашипели искры от прижатого к камням меха его куртки. Чолд судорожно выкатился из костра на утоптанную землю, хватаясь руками за залитое кровью лицо. Из его разорванного рта вместе с хрипом вылетали выбитые зубы и густая, темная жижа. Он мелко, жалко засучил ногами, задыхаясь в облаке пепла и собственной крови.
Остальные старейшины с тихим оханьем шарахнулись в стороны, вжимаясь спинами в шкуры стен Главного Чума. Их глаза округлились от дикого, первобытного ужаса. Ни один из них не сделал ни шага, чтобы подойти к хрипящему на земле Чолду, никто не попытался помочь ему подняться. Все они смотрели только на Хурда. Вождь стоял у очага, тяжело и шумно дыша через нос. Его широкая грудь высоко поднималась и опускалась. Он медленно опустил руку, с костяшек которой на серую золу капала кровь. Ярость, только что сжигавшая его изнутри, начала медленно отступать, оставляя после себя холодную, каменную пустоту. Хурд медленно подошел к своему месту под медвежьим черепом. Откинув полу медвежьей шкуры, он сел на свое ложе. В Главном Чуме воцарилась мертвая, душная тишина. Слышно было только, как в огне трещит сырое полено, да прерывистый, булькающий хрип Чолда, который уткнулся лицом в землю, пачкая ее кровью. Пауза длилась так долго, что старейшины начали замерзать от страха, боясь пошевелиться и привлечь к себе внимание. Хурд долго смотрел на пламя очага, не мигая. Его пальцы медленно поглаживали рукоять ножа, торчащего из деревянной плахи. Все его существо сейчас просчитывало единственный путь, который у него остался. Сила Хурда больше не могла удерживать людей внутри стоянки — страх перед метелью и изгнанием исчез. Значит, нужно было уничтожить то, что давало им эту смелость. Наконец Вождь поднял голову. Его взгляд, холодный и мертвый, скользнул по притихшим старейшинам. Когда он заговорил, его голос звучал тихо, без прежнего ора, но в этой тишине было больше угрозы, чем в его самом диком крике:
— Они думают, что Гора защитит их, — медленно произнес Хурд, и каждое его слово ложилось в тишину как тяжелый камень. — Они думают, что их Подломленная сильнее моих топоров и копий. Они поверили безумному старику. Что ж... раз они хотят Горы, они ее получат. Остается только одно. Война!
Он перевел взгляд на Варга, стоявшего у входа.
— Я объявляю войну Ян-Ура. И всем, кто за этим стоит. Сейчас же ты отправишь гонцов к вождям соседних племен. Мы соберем всех. Мы расскажем им, что Могар и Грок замышляют забрать наши земли, прикрываясь бреднями о Великой Матери. Мы соберем такую орду, какой эти горы еще не видели. И мы выжжем это ущелье Подломленной до последнего камня, чтобы даже памяти о ней не осталось.
Хурд выдернул нож из колоды и с силой вонзил его обратно, по самую рукоять.
— Идите к своим чумам. И пусть каждый загонщик готовит топор. Кто откажется — ляжет рядом с Чолдом.
Старейшины, стараясь не шуметь, торопливо начали протискиваться наружу через кожаный полог, оставляя искалеченного старика лежать в золе. Они уходили в серый утренний туман, унося в своих сердцах холодное понимание: на Хребте начинается новая, Большая Война, и пощады в этой войне не будет никому.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.