Предыдущая глава:
Главный Чум возвышался посреди стоянки племени огромным серым шатром. Это было место только для Вождей, старейшин и лучших охотников — простому люду соваться сюда без зова запрещалось под страхом удара палкой. Каркас из толстых лиственничных жердей, связанных на вершине почерневшими от копоти ремнями, обтягивали тяжелые, изъеденные дымом и жиром шкуры оленей. Снизу их намертво прижимали к земле тяжелые, обледенелые валуны, чтобы лютый зимний ветер не мог поддувать под ноги советникам.
Внутри Главного Чума пахло жирным паром, углями и старой кожей. Посредине тянулся длинный очаг, обложенный речным камнем. На острых железных пиках шипело мясо горного козла — доля, принесенная охотниками Хурда.
Остальное племя жило снаружи. В отдалении от Главного Чума, полузасыпанные снегом, теснились семейные чумы — тесные конусы из жердей и облезлых шкур. Там, у маленьких, чадящих очагов, женщины латали одежду, кашляли от дыма дети, а старики дожевывали жесткие сухожилия. Там жизнь текла по своим, мелким законам выживания, подчиненным воле тех, кто сидел сейчас в Главном Чуме у большого огня.
У костра Совета сидели только сильные. Их широкие лица лоснились от жира, они неторопливо срезали лучшие куски козлятины острыми ножами. Хурд сидел на почетном месте, под качающимся на столбе черепом пещерного медведя. Он медленно жевал, слушая Хорма, который стоял по другую сторону очага.
Старый Глашатай выглядел жалко в своей рваной лосиной шкуре, но голос его, привыкший перекрикивать буран, звучал ровно и твердо:
— Могар и его люди уходят на дальние перевалы Ян-Ура. Они больше не ищут с нами ссор из-за охотничьих троп. И люди Грока идут туда же. Они несут дары Ингрид, которую мы выбросили прямо в снег. Ее уже все называют Великой Матерью. Гора дала ей защиту, и Серые Стражи рвут каждого, кто замышляет дурное против ее очага. Выгнанная нами Подломленная теперь делится Новым Законом, со всеми, кто ищет мудрость на своих тропах. Мы искали мудрости у камней и шаманов, а она шла рядом с нами и была выброшена как худой мешок.
Охотники Хурда переглянулись. Кто-то ухмыльнулся, но смех вышел неловким — имя Могара на Хребте знали все, и этот Вождь не был тем, кто станет кланяться пустому месту.
Хурд выплюнул жилу прямо под ноги Хорму. Лицо вождя, в этот момент отражало ярость от постоянных слов Хорма об этой калеке.
— Ты совсем выжил из ума, старик? — зло спросил Хурд. — Твои уши собирают гнилой шепот чужаков. Кто такая Ингрид? Блаженная калека, которая падала без чувств, на своем посту? Хромая, от которой только одни убытки? Мы изгнали ее, потому что она была обузой. Ее кости давно сгрызли песцы в ущелье.
— Но Могар... — начал Хорм.
— Могар — старая лиса! — Хурд резко воткнул нож в колоду перед собой. — И Грок тоже. Наше племя сыто, наши воины крепки, а наши чумы полны мяса. Они видят это и злятся. Вот и придумали слух о Великой Матери, чтобы наши молодые охотники побросали копья и пошли в перевалы искать жизнь по новому. Чтобы там их прижали к скалам и сделали рабами. А ты, глупый пес, несешь эту гниль в мое племя!
Старейшины, сидевшие по бокам от Хурда, согласно заворчали. Никому у этого теплого костра не хотелось верить, что их сытая, жестокая правда может оказаться ошибкой.
— Кай и Лира ушли за ней, — не уступал Хорм, глядя прямо в глаза вождю. — Они не вернулись. Они живы там, рядом с ней.
— Они подохли в первую же ночь под завалами льда, — отрезал Хурд. — Туда им и дорога. В горах нет тепла для тех, кто идет за калеками. Тот, кто уходит от племени — изменник, и достоин смерти!
Вождь медленно поднялся. Медвежья шкура опустилась с его плеч, обнажая мощный, покрытый густыми волосами торс. Он посмотрел на Хорма с холодной, тяжелой решимостью.
— Твое копье давно сгнило, Хорм. И твои речи больше не нужны нашему очагу. Раз ты так веришь в любовь этой девки — иди и ищи ее. Пусть твоя Великая Матерь кормит тебя.
Хурд кивнул двоим молодым охотникам, стоявшим у входа.
— Заберите его нож. Заберите мешок со шкурами. Выведите его за жилые чумы. Пусть идет на все четыре стороны.
Воины шагнули к Хорму. Старик не стал сопротивляться, когда с его пояса грубо рванули нож и сорвали старую торбу. Его крепко перехватили под локти и поволокли к выходу.
Хорма тащили через всю стоянку. Тяжелый полог Главного Чума захлопнулся, и на старика обрушился колючий зимний ветер. Его волокли мимо семейных чумов, откуда сквозь щели через шкуры пробивался слабый свет маленьких очагов. Женщины и дети приникали к щелям, испуганно глядя на то, как ведут старого Глашатая. Из некоторых чумов несмело выглядывали молодые охотники, но под суровыми взглядами провожатых Хурда они тут же прятались обратно в темноту.
Хорма протащили мимо последних жилых чумов, мимо вешек из черепов, обозначавших границу стоянки племени, и с силой толкнули в глубокий сугроб.
Старик упал на колени, подняв облако снежной пыли. Буран тут же завыл громче, словно радуясь новой добыче, обжигая лицо ледяными иглами.
— Назад не суйся, старик, — бросил один из воинов, поправляя на плече тяжелое копье. — Хурд сказал — если увидим тебя у чумов, заколем как приблудного волка. Иди к своей Великой Матери.
Они развернулись и зашагали обратно, к теплым очагам и жирному мясу. Хорм медленно поднялся, отряхивая обмерзшие шкуры. Он постоял немного, глядя на темные силуэты чумов своего племени, где горели чужие огни, а потом повернулся спиной к стоянке и медленно, проваливаясь по колено в снег, пошел в сторону темных, завывающих бураном дальних перевалов за которыми лежит Ян-Ура.
А в Главном Чуме Хурд снова сел на свое место. Он обвел тяжелым взглядом притихших старейшин.
— Отныне имя Ингрид мертво, — зычно произнес Вождь, и голос его заглушил шум ветра снаружи. — Тот, кто произнесет его у костра, кто скажет слова «Великая Матерь» или станет шептаться об оазисе у своих чумов, пойдет вслед за Хормом. Прямо в метель. Без ножа и без доли мяса. Наше племя живет силой. Другого закона у нас нет.
Старейшины молча потянулись к готовым кускам мяса, но оно теперь казалось им не таким вкусным, а стены Главного Чума словно стали пропускать больше холода.
В самом крайнем чуме, где кожаный стык полога пропускал сквозняк, пахло мокрой собачьей шерстью и застывшим барсучьим жиром. Костерок посреди жилища едва теплился — дрова берегли, подкидывая лишь мелкие, сухие веточки карликовой березы. Тусклый свет жирника едва разгонял темноту, выхватывая из полумрака две фигуры.
Тор и Лод сидели друг напротив друга, натянув на колени старые, потрескавшиеся снегоступы. Тор молча протаскивал сквозное сухожилие сквозь узкое отверстие в гнутом ободе, помогая себе костяным шилом. Пальцы от холода плохо слушались, сыромятная жила цеплялась за шероховатое дерево, но он не останавливался. Лод, его младший брат, держал второй край лозы то и дело косясь на кожаную стену чума, за которой свирепствовал буран.
— Слышишь, как завывает? — тихо, едва шевеля губами, спросил Лод. — Наверное, весь след уже занесло. Как думаешь... жив еще Старый?
Тор не поднял головы. Он с силой затянул узел, так что жила со скрипом врезалась в дерево.
— Если пошел вниз, в долину — замерзнет до рассвета. Там буран с ног сшибает. Но старик не дурак. У него одна дорога осталась... к перевалу. Туда, где Тихая.
Лод вздрогнул, его пальцы соскользнули с обледенелой лозы снегоступа. Он испуганно округлил глаза и завертел головой, всматриваясь в щели между шкурами.
— Молчи! — зашипел он, придвигаясь ближе. — Хурд сказал — любого, кто вспомнит ее имя или скажет про ее место, выкинут вслед за стариком. Без ножа и без куска мяса. Ты смерти моей хочешь?
— Хурд в своем Чуме сейчас жирное мясо жрет, ему до нашего чума дела нет, — угрюмо отозвался Тор, но голос все же сбавил до едва различимого шепота. — И имя ее я не называл. Я сказал — Тихая. Все в племени знают, какая она была. Словно тень ходила, слова лишнего не молвила. А теперь Вожди из дальних земель к ней с дарами идут.
— Мифы это, ложь — мотнул головой Лод, пытаясь вернуть прежнюю уверенность. — Грок и Могар просто хитрые. Хурд правильно говорил в Главном Чуме — они хотят наши угодья забрать, вот и мутят воду. Девчонку ту волки в первую же ночь разорвали. Откуда у калеки сила? Она же мышь лесную не обидет.
Тор отложил шило и посмотрел брату прямо в глаза. Его взгляд был тяжелым, не по-молодому серьезным.
— Я говорил с войном Могара у коновязи. Он сам там был, Лод. Сам видел. Они шли через ущелье, и Тени выросли среди них.
— Тени? — Лод сглотнул слюну, его ладони невольно сжались в кулаки.
— Серые Тени, — кивнул Тор. — Волк — он ведь как живет? Ему все равно, кого рвать. Он берет того, кто отстал, кто слабее, или просто бросается на первого встречного. Нас так учили. Сильный жрет слабого. Но на перевале все было не так. Могар вел тридцать воинов с топорами. И десять пленных девок с парнями вели на веревке. Они прошли сквозь воинов, не задели ни одну девку, хотя те от страха дышать забыли. Тени вырвали из середины каравана только двоих. Ваха и Зурба. Тех самых, кто Грока предал и хотел к Могару переметнуться. Загрызли на месте и уволокли. А остальных даже ни одним клыком не тронули.
Лод молчал, глядя на тлеющие угли. Его лицо осунулось.
— Как зверь может знать, кто предатель, а кто нет? — шепотом спросил он. — Зверь мысли не видит.
— Зверь — не видит, — согласился Тор. — И Тихая тут ни при чем. Она никого не судит и волков на людей не натравливает. Гром говорил, она вообще зла не помнит. Израненных рабов Могара руками грела, плакала над ними. Она сама — как вода чистая. Только жизнь несет. Но Гора... Гора ее бережет. Сама Гора выставила вокруг нее этих Теней. Они — как клыки этих скал. Тихая идет вперед, а Тени дорогу перед ней чистят, чтобы никакая грязь к ее очагу не прикоснулась. Стоит тебе только задумать дурное, зажать нож за спиной — и все. Тени чуют эту гниль еще до того, как ты руку занесешь. Они не за грехи прошлые карают. Они яд к ней не подпускают.
Лод судорожно вздохнул, потирая озябшие плечи. Мысль о силе, которую невозможно победить копьем или обмануть хитрым словом, пугала его гораздо сильнее, чем весь гнев Хурда. Хурд был человеком. Его можно было задобрить хорошей добычей, соврать ему у костра, переждать его ярость в дальнем чуме. Но как укрыться от того, что видит твою душу насквозь?
— Значит, — тихо проговорил Лод, — Старый... если он дойдет до перевала...
— Если в его сердце нет гнили, а ее точно нет, то Тени его не тронут, — твердо сказал Тор. — Пропустят к ее огню. Он кричал на совете не потому, что хотел предать племя, а потому, что душа у него за нас болела. Гора это видит.
— А если Хурд... если Хурд решит пойти туда с нашими охотниками? Если захочет доказать, что его топор сильнее?
Тор поднял снегоступ, прищурился, разглядывая натянутую жилу в тусклом свете жирника, а потом медленно провел по ней загрубевшим, потрескавшимся пальцем.
— Пусть идет, — негромко произнес он, и от его ровного, сухого голоса Лоду стало еще холоднее. — Пусть попробует. Грок тоже думал, что его воины самые крепкие на Хребте, а сам он хитрее всех. Пошел к ней с целым отрядом лучших войнов, хотел силой все забрать. И где теперь эта сила? Все там остались, под белым настом. Ни один назад не вернулся, их кости теперь ветер обдувает на камнях. Самого Грока только Тихая и спасла — остановила Серых и сама к нему вышла, когда он подыхал, руку на рану положила, не дала крови вытечь. Пожалела, потому что она такая. А Хурда... Хурда Тени к ее очагу даже близко не подпустят. Они его у первого ручья на куски порвут, на самом входе в ущелье. Он и топор свой поднять не сможет. Тихая даже из пещеры не успеет выбежать, чтобы этого дурака спасти. Тени не посмотрят на его силу и на его шрамы. Они просто вырвут его сердце, потому что в нем давно ничего, кроме злобы да жажды власти, не осталось.
Лод больше не спорил. Он молча взял свой снегоступ и принялся за работу, но его руки заметно дрожали, а сухожилие никак не хотело попадать в прокол. За пределами чума выла метель, бросая пригоршни жесткого, колючего снега в шкурные стены, и в этом диком, холодном вое парням теперь чудился тихий, настороженный бег серых лап, стерегущих границы чужого, недостижимого тепла.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский