Клавдия полила столетник на подоконнике, потрогала пальцем сухую землю в горшке и взяла телефон. На экране горело уведомление о переводе. Сумма была такой, какая приходит при продаже квартиры, а не на карту парикмахера из районного 'Локона'.
Она прочитала цифры дважды, опустила телефон в карман фартука и пошла открывать.
Суббота, девять утра. Обычно в это время Клавдия уже звонила в дверь Полины Степановны на другом конце города. Автобус сорок третий до конечной, пешком мимо гаражей, по тропинке вдоль бетонного забора. Тридцать семь лет подряд, в мороз и в жару. Но сегодня сорок третий маршрут обошёлся без неё.
Первая клиентка, Зинаида Павловна, села в кресло.
- Клава, ты чего такая?
- Какая?
- Другая. Будто в лотерею выиграла.
Клавдия набросила пеньюар, серый, из плотного нейлона, разгладила складку на плече. Ножницы щёлкнули коротко и точно. В зеркале отражались два кресла, полка с шампунями и окно, за которым октябрь гнал по асфальту первые жёлтые листья. Батарея под подоконником грела толчками, неровно.
А голова была не здесь. Голова была в цифрах на экране. И в том, что Полина Степановна, похоже, тоже умеет считать.
***
Тридцать семь лет назад, в октябре восемьдесят девятого, Клавдия вышла замуж за Геннадия Кулакова. Ей двадцать три, ему двадцать пять. Расписались в четверг, свадьбу отгуляли в субботу, а в воскресенье позвонила Полина Степановна.
- Клавочка, заедешь? Мне причёску надо поправить.
Не попросила. Не спросила, удобно ли. Поставила в известность. И Клавдия заехала. После того воскресенья субботы стали чужими.
Полина Степановна жила в кирпичной пятиэтажке возле трамвайного кольца. Двухкомнатная, потолки три метра, на кухне клеёнка в ромашках. В комнате сервант с хрусталём, который протирался еженедельно, но не использовался ни разу. А на подоконнике стоял столетник в коричневом горшке, блестящий и упругий, с толстыми листьями, похожими на зелёные пальцы. Полина Степановна его обожала. Клавдию терпела.
При первом визите свекровь усадила её на табуретку посреди кухни, развернулась спиной и бросила:
- Давай. Показывай, чему научили.
Клавдия расчесала ей волосы, тонкие, жёсткие на ощупь, как сухая трава. И начала стричь.
Полина Степановна посмотрелась в зеркальце и обронила:
- Терпимо.
Через неделю свекровь позвонила снова:
- Клавочка, ты ведь заедешь?
Не вопрос. Утверждение с вопросительной интонацией. Клавдия заехала. Через неделю. Через месяц. А дальше счёт пошёл на годы.
В первый год она спросила мужа:
- Мне правда каждую субботу ездить?
- А что такого? Мать попросила.
- Она не просит. Она назначает.
Геннадий посмотрел на неё с таким пустым лицом, что Клавдия перестала подбирать слова.
- Ну и что?
Больше Клавдия не спрашивала.
На остановке сорок третьего висело расписание на жёлтой бумаге, выгоревшее настолько, что цифры приходилось угадывать. Девять пятнадцать, девять сорок, десять ноль пять. Если опоздала на пятнадцать минут, ждёшь полчаса. А Полина Степановна открывала дверь, не говоря ни слова, и это было хуже любого упрёка.
В 'Локоне' Клавдия работала с восемьдесят седьмого. Пришла ученицей, к девяностому стала мастером. Субботы были самым плотным днём, все записывались заранее. Но Клавдия утренние часы не брала.
- Личные дела, - говорила она администратору.
Та не переспрашивала.
***
В девяносто первом родилась дочь Катя. Клавдия вернулась на работу через четыре месяца, а субботы не пропустила ни одной. Приезжала с коляской, стригла, укладывала, кормила дочку на кухне с клеёнкой в ромашках. Полина Степановна смотрела на внучку, потом на Клавдию:
- Между прочим, я в твои годы справлялась одна.
Между прочим. Два слова, которые входили в комплект любого замечания. Между прочим, ребёнку холодно. Между прочим, стрижёшь криво. И суп, между прочим, так не варят. Клавдия слышала их столько раз, что они стали частью субботы, как дорога на автобусе и скрип кухонной табуретки.
Как выглядела обычная суббота у Полины Степановны? Клавдия входила. Снимала куртку.
- Пришла?
- Пришла.
- Руки мой. Чайник поставила.
Клавдия мыла руки, раскладывала инструменты на кухонном столе. Полина Степановна рассказывала про соседку, про цены на рынке, про Виталия, который опять не звонит.
- У виска покороче не делай.
- Знаю.
- В прошлый раз коротко вышло.
- Не коротко. В самый раз.
- Между прочим, мне виднее.
И так тридцать семь лет.
В девяносто пятом Клавдия завела тетрадку. Обычную, в клетку, с зелёной обложкой. Слева дата, справа услуга: стрижка, укладка, окрашивание. Не для жалобы и не для суда. Для порядка. Парикмахеры любят порядок: клиентов записываешь, услуги фиксируешь, расход краски отмечаешь. А чем свекровь отличается от клиентки?
Тетрадка к двухтысячному набрала под три сотни записей.
В две тысячи третьем Валентина, подруга, тоже парикмахер, предложила скинуться на помещение. Десяток квадратов рядом с рынком, тысяч двадцать в месяц. Клавдия считала дома вечером: если работать субботы целиком, если не тратить три часа на дорогу через город, если поднять цены...
Но Полина Степановна позвонила в ту же неделю: химическая завивка, суббота, к девяти. И Клавдия не перезвонила подруге.
Валентина открыла салон одна. Через три года выкупила помещение. Через семь, второе. Иногда заходила в 'Локон' на чай.
- Клав, я ведь тебе говорила в третьем году.
- Говорила.
- Ты бы сейчас своё имела.
- Знаю.
- И что помешало?
Клавдия оценила длину чёлки клиентки в зеркале.
- Суббота.
Валентина была из тех, кто не задаёт следующий вопрос.
К десятому году первая тетрадка закончилась. Клавдия завела вторую, тоже в клетку, только с синей обложкой, зелёных не нашлось. В новой появился столбец: цена. Не для расчётов. Рука сама ставила цифру рядом с датой. Стрижка четыреста, укладка пятьсот, окрашивание восемьсот. Тридцать лет стажа, и прайс сидит в памяти крепче, чем собственный день рождения.
Одна из постоянных клиенток спросила как-то, пока Клавдия сушила ей волосы:
- Клав, ты на дому кого-нибудь стрижёшь?
- Одного человека. Бесплатно.
- Бесплатно? Ну, это, считай, навсегда.
Клавдия включила фен и больше ничего не добавила.
Геннадий за все годы ни разу не спросил, зачем она ездит. Лет десять назад Клавдия обронила за ужином:
- Устала мотаться.
- Ну мать же, - отозвался он и переключил канал.
Больше она эту тему не поднимала.
О свекрови Клавдия знала больше, чем вся остальная семья. Знала, что Полина Степановна не спит по ночам и включает телевизор без звука, потому что мерцание экрана успокаивает. Что по пятницам покупает два пирожка с повидлом на рынке, хотя повидло не ест. Но продавщица здоровалась первой, а Полине Степановне нравилось, когда её узнавали.
Виталий, младший сын, жил в Перми и звонил по праздникам. Его жена Светлана не звонила совсем.
Клавдия была единственным человеком, который приходил к свекрови не раз в год, а регулярно. Каждую субботу. Тысяча восемьсот с лишним раз за все годы.
Она порой думала: а что бы Полина Степановна делала без этих суббот? И тут же одёргивала себя. Жалеть того, кто не просил жалости, обиднее, чем работать бесплатно.
Столетник у свекрови за это время вырос до полутора метров. Горшок был уже четвёртый по счёту. Поливала его Клавдия. Полина Степановна не любила мочить руки.
В пятнадцатом году Клавдия отломила боковой отросток, привезла в 'Локон' и посадила в маленький горшок на подоконнике у зеркала. Через два года он стал тем самым кривобоким столетником, который и сейчас стоит у окна.
***
В сентябре Полина Степановна сообщила новость. Как обычно, в субботу, когда Клавдия стояла за её спиной с ножницами.
- Между прочим, я решила квартиру переписать. На Светлану. Виталик давно просит, у них тесно.
Ножницы замерли на полсекунды. Клавдия закончила висок, перешла к затылку. Руки работали. Голова перестала.
Тридцать семь лет она ездила в эту квартиру. Поливала столетник. Слушала замечания. Стригла бесплатно. А квартира уходит Светлане, которая не приехала ни разу.
На кухне Полина Степановна пила чай и рассказывала:
- Стены хочет покрасить. И ванную поменять. С душевой кабиной.
Клавдия полила столетник. Вытерла руки о полотенце. Собрала инструменты и попрощалась коротко.
Домой ехала на сорок третьем. За окном плыли гаражи, забор, тропинка. Руки лежали на коленях. Она смотрела на мозоль у основания среднего пальца, которую натирают ножницы, и считала в голове.
Тысяча восемьсот шестнадцать суббот. Минус четыре по болезни. И минус одна.
Тот единственный пропуск случился лет пятнадцать назад. Клавдия проснулась в воскресенье и сообразила: суббота прошла без неё. Полина Степановна не позвонила. Геннадий не напомнил. Весь день она ходила по квартире, не снимая фартука, и не могла объяснить себе, чего больше: досады или облегчения.
Дома открыла нижний ящик комода, достала две тетрадки, зелёную и синюю. Положила на кухонный стол. Включила калькулятор.
Геннадий зашёл на кухню, увидел тетрадки и стопки монет.
- Это что?
- Считаю.
- Что считаешь?
- Сколько стоит не уметь сказать нет.
Он постоял в дверях. Открыл холодильник, достал кефир и ушёл к телевизору.
Первая запись: пятнадцатое октября девяносто пятого. Стрижка. По тогдашним ценам, три тысячи старых рублей. После деноминации, три рубля. Но записи шли плотно, год за годом, строка за строкой. Цены росли. Столбцы множились.
Клавдия считала полтора часа. Рядом на столе выросли три стопки монет, пятирублёвки и десятирублёвки, аккуратно по десять штук в каждой. Она не помнила, когда достала кошелёк.
Итог на экране калькулятора: чуть больше двух миллионов за тысячу восемьсот одиннадцать визитов. По ценам каждого года, в который визит состоялся. Больше, чем Клавдия заработала в 'Локоне' за три последних года.
Она посмотрела на цифру и посчитала обеды. Полина Степановна кормила её каждую субботу: щи, иногда котлеты. Рублей по двести за порцию в среднем. Набежало больше трёхсот тысяч. Клавдия вычла честно.
Осталось: миллион семьсот пятьдесят одна тысяча.
Она написала итог на отдельном листке, тем аккуратным почерком, которым пишут в кассовых чеках. Выключила калькулятор. Собрала монеты в кошелёк. И легла спать.
***
В четверг Клавдия поехала к свекрови. Не в субботу. Ножницы и бигуди остались дома, дорожная сумка тоже. В кармане куртки лежал один листок.
Полина Степановна открыла, задержалась взглядом на пустых руках.
- Четверг? Перепутала?
- Нет. Я по другому делу.
Клавдия прошла на кухню, села на ту самую табуретку и положила листок на клеёнку. Между сахарницей и заварочным чайником.
- Что это?
- Счёт.
Полина Степановна прочитала. Подняла глаза.
- Серьёзно?
- Тысяча восемьсот одиннадцать визитов за тридцать семь лет. Стрижка, укладка, окрашивание, когда вы просили. По ценам того года. Обеды я вычла.
Клавдия говорила так же, как диктовала клиентам стоимость: по делу, без лишнего слова.
- Какие обеды?
- Щи. Котлеты. Все годы вы меня кормили. Рублей по двести за порцию.
- Двести? За мои котлеты? - Полина Степановна выпрямилась на стуле. - Они дороже стоят.
Клавдия чуть не улыбнулась. Почти.
- Хорошо. Пересчитаю по двести пятьдесят.
- Не в котлетах дело.
Свекровь встала и прошла к окну. Столетник стоял на подоконнике, блестящий, полутораметровый. Она дотронулась до мясистого листа, провела пальцем по упругому краю.
- Между прочим...
- Полина Степановна, вы тридцать семь лет начинаете предложения двумя словами: между прочим. Я и их посчитала. Но за них не беру.
Свекровь замерла. На её лице было выражение, которого Клавдия не видела за все годы. Губы чуть разошлись, подбородок опустился. Что-то сдвинулось, как сдвигается старая оконная рама, которую не трогали годами.
- Я думала, тебе нравится приезжать, - произнесла Полина Степановна. - Думала, мы так видимся. Общаемся.
Клавдия ждала скандала. Хлопанья дверей, крика. А свекровь стояла у окна и выглядела маленькой.
- Мне нравилось. Первые два года. А остальные тридцать пять я приезжала, потому что не умела сказать нет.
Полина Степановна села обратно. Выпрямила спину.
- А я не умела попросить. Разницу видишь? Позвонить и сказать: приезжай, мне одиноко. Не умела. Проще было сказать: приезжай, постриги.
Из открытой форточки тянуло октябрьским холодом. Листок с цифрами лежал на клеёнке, среди выцветших ромашек.
- И что будет, если не заплачу?
- Ничего. Перестану ездить. Я и так перестала.
- А если заплачу?
Клавдия встала. Надела куртку.
- Если заплатите, я буду знать, что все эти годы моей работы чего-то стоили. Не больше и не меньше.
- Миллион семьсот пятьдесят одна тысяча, - прочитала Полина Степановна с листка.
- Да.
У двери Клавдия обернулась.
- Квартиру переписывайте на кого хотите. Это ваше дело. Но мои субботы стоили ровно столько, сколько стоили.
Полина Степановна сидела на табуретке, спина прямая, руки на коленях. Рядом столетник, блестящий и неподвижный.
***
Перевод пришёл через неделю. Миллион семьсот пятьдесят одна тысяча рублей. Копейка в копейку.
За все годы Клавдия не помнила случая, чтобы Полина Степановна заплатила точную сумму. Та торговалась на рынке до последнего рубля, округляла вниз и считала это нормой. А тут ровно. Проверила каждую строчку и не нашла ни одной ошибки.
Клавдия посмотрела на экран телефона, опустила его в карман фартука и полила столетник.
Через два дня дверь 'Локона' открылась. Вошла Полина Степановна. В осеннем пальто, в берете, с потёртой сумкой через плечо. Остановилась на пороге, оглядела зал: два кресла, зеркала, полка с шампунями. На подоконнике столетник, тот самый, выращенный из отростка с её подоконника.
- У вас по записи?
- По записи. Но через двадцать минут освобожусь.
Полина Степановна села на диванчик для ожидания. Положила сумку на колени. Зинаида Павловна в кресле перестала листать журнал и перевела взгляд на Клавдию. Та не отвлекалась. Достригала чёлку.
Через двадцать минут свекровь пересела в кресло. Клавдия набросила пеньюар. Серый, нейлоновый. Обычный, для всех.
- Стрижка и укладка.
- Тысяча пятьсот.
Клавдия расчесала ей волосы. Те же тонкие, жёсткие. Почти не изменились за эти годы.
- Покороче, - попросила Полина Степановна.
- Как обычно?
- Нет. Покороче. С длинными неудобно стало.
За все годы она ни разу не сказала, что ей неудобно.
Ножницы щёлкнули. Суббота продолжалась.