Асфальт плавился. Елисей чувствовал это подошвами, через кеды, через тонкую стельку, которая и так была дырявая с прошлого лета. Июль в Озёрске не церемонился ни с кем.
Он купил мороженое в ларьке у автовокзала. Пломбир в вафельном стаканчике, два по семьдесят пять. И пошёл длинной дорогой, через Садовую, мимо почты, мимо старого фонтана, который не работал четвёртый год. Хотя короткая дорога была в три раза быстрее.
В левой руке стаканчик, в правой книга. Книгу он держал раскрытой на одной и той же странице, сто сорок третьей, уже девятый день подряд. Иногда переворачивал на сто сорок четвёртую и тут же возвращал обратно.
На Садовой, в доме с зелёной крышей и деревянной верандой, на втором этаже было окно. И в этом окне сидела Лада.
Не всегда. Но чаще, чем не всегда. Она сидела на подоконнике, подтянув одну ногу к себе, и что-то писала в тетрадке. Или читала. Или перебирала волосы, собирая их в хвост и тут же распуская. А Елисей шёл мимо, делая вид, что страница сто сорок три невероятно его увлекла.
Мороженое текло. Оно всегда текло. Потому что от автовокзала до Садовой было двенадцать минут, а пломбир в тридцатиградусную жару держался семь. Белая капля стекала по пальцам, по запястью, к локтю. Елисей не замечал. Или замечал, но ему было не до того.
***
Степан заметил на десятый день.
Они сидели на лавочке у гаража, где Степан работал. Руки у Степана были чёрные от масла, и он вытирал их тряпкой, которая была ещё чернее.
- Ты опять пешком через Садовую ходил?
- Ну ходил.
- С книжкой?
Елисей достал телефон, проверил экран, убрал обратно. Потом переложил телефон из кармана в карман.
- Нормально иду. Воздухом дышу.
Степан бросил тряпку на верстак. И засмеялся так, что голубь на крыше гаража взлетел.
- Воздухом. Брат, я тебя из окна видел. Ты идёшь как на параде. Спину выпрямил, книжку держишь, а сам косишь вправо. На второй этаж.
Елисей хотел возразить. Но возражать было нечего, потому что всё было правдой. И спина, и книжка, и второй этаж.
- Это Лада, - сказал Степан. - Она в библиотеке работает. Ну, не то чтобы работает. Помогает. На лето взяли. Хочешь, я тебя познакомлю?
- Не надо.
- Почему?
Елисей не ответил. Он смотрел на свои руки и пытался отодрать засохшую полоску пломбира с большого пальца.
***
В библиотеку он пошёл на следующий день. Не потому что Степан посоветовал. А потому что книгу, которую он носил с собой двенадцать дней, надо было когда-то менять. Страница сто сорок три уже загнулась по краям и покрылась бурыми пятнами от мороженого.
Библиотека в Озёрске занимала первый этаж бывшего Дома быта. Внутри было прохладно, пахло старыми переплётами и чем-то ещё, чему Елисей не нашёл названия. Потолок высокий, окна узкие, на подоконниках горшки с геранью, которая давно перестала цвести.
Лада стояла за стойкой. Волосы собраны. Синяя рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Она вписывала что-то в толстый журнал, наклонив голову так, что прядь выбилась из хвоста и упала на щёку.
Елисей подошёл. Положил книгу на стойку. И забыл, зачем пришёл.
- Сдаёте?
- Да. Нет. Хотел поменять.
Она взяла книгу, перевернула, посмотрела на корешок. Сто сорок третья страница послушно раскрылась сама.
- Далеко продвинулись?
Елисей почувствовал, как жара, которая осталась снаружи, каким-то образом пробралась за ним внутрь и поднялась к лицу.
- Не очень.
Лада положила книгу в стопку возврата. Не улыбнулась. Но уголок рта дрогнул, и этого хватило, чтобы Елисей простоял у стойки ещё полторы минуты, не говоря ни слова. А потом взял первую попавшуюся книгу с полки у входа, записал её на себя и вышел.
На улице он посмотрел на обложку. Пособие по вязанию крючком для начинающих.
***
Следующие четыре дня Елисей ходил в библиотеку каждое утро. Брал книги, возвращал, снова брал. Лада выдавала их спокойно, без лишних вопросов. Но всякий раз, записывая название в карточку, чуть приподнимала бровь. Потому что после вязания была ветеринарная энциклопедия, а после неё кулинарная книга тысяча девятьсот восемьдесят третьего года с рецептами заготовок.
Разговоры были короткими. Елисей репетировал их заранее, по дороге, проговаривая фразы вслух. Он придумывал точные, остроумные реплики, которые показали бы его умным и лёгким в общении. А потом заходил в библиотеку и говорил что-нибудь вроде:
- Привет. Вот. Принёс.
Или:
- Хорошая книга. Ну, я пошёл.
Лада всегда отвечала спокойно. Без насмешки, без жалости, без той интонации, которой говорят с больными. Просто ровно. И это было хуже всего, потому что ровность означала, что ему не удалось её зацепить, даже слегка. Ни ветеринарной энциклопедией, ни рецептами солёных огурцов.
На четвёртый день Степан позвонил вечером.
- Ну что, познакомился?
- Типа того.
- И как?
Елисей лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался вспомнить, что именно он сказал Ладе сегодня. Кажется, спросил, работает ли кондиционер. Кондиционера в библиотеке не было.
- Нормально.
- Слушай, ты просто подойди и скажи прямо. Хочешь, мол, погулять вечером? И всё. Чего тянуть?
Степан разбирался в карбюраторах лучше, чем в девушках. Но совет звучал логично. Подойти. Сказать. Не тянуть.
***
На следующее утро Елисей надел чистую футболку, ту, без дырки. Побрызгался одеколоном отца, который нашёл в ванной на полке. Одеколон был густой, резкий, и в автобусе бабушка с сумкой на колёсиках отсела на два ряда назад. Но Елисей этого не заметил. Он шёл к библиотеке и произносил про себя одну фразу. Снова и снова. Четырнадцать слов, которые он подбирал полночи.
Библиотека была открыта. Внутри было тихо. За стойкой стояла женщина лет шестидесяти в очках на цепочке.
- Лада? А Лада не вышла сегодня. Заболела, наверное. Или по делам. Я не знаю, милый.
Он вернул книгу. Вышел. Четырнадцать слов остались при нём, как монеты, которые некуда потратить.
По Садовой Елисей шёл медленнее обычного. Без мороженого, без книги. Руки в карманах. Окно на втором этаже было закрыто. Шторы задёрнуты. Он прошёл мимо, дошёл до конца улицы, развернулся и прошёл обратно. Окно не открылось.
На лавочке у соседнего дома сидела тётя Зоя. Елисей знал её в лицо, но не по имени, пока не услышал, как почтальон окликнул её через забор.
- Ждёшь кого? - спросила тётя Зоя, не поднимая головы от семечек.
- Нет.
- А то ходишь, ходишь. Туда-сюда. Книжку свою обычно носишь.
Елисей остановился.
- Вы заметили?
Тётя Зоя сплюнула шелуху в ладонь, ссыпала в пакетик. Педантично. По-хозяйски.
- Сынок, тут весь двор заметил. И Лада заметила. Она мне говорила: ходит парень с книгой, которую не читает. И мороженое несёт, которое не ест. А подойти боится.
Елисей почувствовал, как земля под ногами стала мягкой. Ноги перестали быть надёжными.
- Она знает?
- А ты думал, она не видит? Она двадцать лет в этом городе живёт. Тут все всех видят.
Тётя Зоя достала новую горсть семечек.
- Ты бы зашёл к ней. А то она уехала к тётке в Кострому на неделю. Вернётся в среду.
***
Неделя без Лады тянулась иначе. Елисей ходил на работу к Степану, помогал ему с шиномонтажом, перетаскивал покрышки и мыл инструменты. Руки саднили от растворителя. Вечерами он сидел на крыльце и листал ту самую книгу, в которой застрял на сто сорок третьей странице. Перевернул на сто сорок четвёртую. Потом на сто сорок пятую. К среде дошёл до двухсотой.
Книга оказалась неплохой. Он этого не ожидал.
В среду он не пошёл на Садовую. Проснулся, сел на кровати, уставился на чистую футболку, которая висела на стуле, и понял, что больше не хочет делать вид. Ни что читает, ни что гуляет, ни что случайно проходит мимо. Четырнадцать слов, которые он заучил, растеряли свой смысл за неделю тишины. Остались какие-то другие, необязательные, корявые. Но зато свои.
После обеда он купил два мороженых. Пломбир в вафельном стаканчике, два по семьдесят пять. Пошёл по Садовой. Не длинной дорогой, а самой прямой, которая существует, когда точно знаешь, куда идёшь.
Окно на втором этаже было открыто. Штора отодвинута. На подоконнике лежала тетрадка, придавленная стаканом с водой.
Елисей остановился у крыльца. Мороженое текло. Он посмотрел на второй стаканчик в левой руке, потом на дверь, потом снова на стаканчик.
Дверь подъезда была приоткрыта. Он вошёл, поднялся по лестнице и позвонил. Долго не открывали. Потом замок щёлкнул.
Лада стояла в дверях. Волосы распущены, на носу полоска от солнца, босиком.
- Привет, - сказал Елисей.
Он протянул ей стаканчик. Пломбир уже подтаял, и белая капля упала на порог, точно между ними.
Лада посмотрела на мороженое. Потом на него. Потом снова на мороженое.
- Ты дошёл быстрее, чем обычно. Не успело растаять до конца.
Они оба посмотрели на каплю на пороге.
- Заходи, - сказала Лада. - А то второе тоже потечёт.
***
Елисей зашёл. Разулся в прихожей, поставил кеды ровно, носками к двери. Лада принесла из кухни две тарелки и положила стаканчики на них. Они сели за стол у окна, того самого, и ели мороженое молча. За окном Садовая жарилась на солнце. Чей-то кот лежал на капоте старой машины. Тётя Зоя несла пакет из магазина и не посмотрела наверх.
- Книга хорошая? - спросила Лада.
- Какая?
- Та, которую ты носил. Я название видела.
Елисей откусил вафлю.
- Я дочитал. До двухсотой страницы. Пока тебя не было.
Лада сняла упавшую прядь со лба. Ладонью, не пальцами.
- И как?
- Нормально. Там в конце герой делает глупость. Но правильную глупость.
Лада не стала спрашивать, что это значит. Она доела мороженое, собрала тарелки, отнесла к раковине. Вода зашумела. Елисей сидел за столом, смотрел ей в спину и думал, что четырнадцать слов, которые он учил, были не нужны. Хватило двух. Привет и вот.
Потом он вымыл свою тарелку. Лада сказала, что не надо, она сама. Он всё равно вымыл. Поставил в сушилку рядом с её тарелкой.
На улицу они вышли вместе. Жара уже спадала, тени от домов стали длиннее крыш, и в воздухе появилось что-то вечернее, густое. Елисей свернул к автовокзалу. Лада пошла в другую сторону, к библиотеке.
На углу он обернулся. Она тоже. Оба быстро отвернулись.
Елисей дошёл до ларька, купил ещё одно мороженое и съел его сам. На ходу. Не торопясь и не притворяясь, что занят чем-то другим.