Тамара стояла у подъезда с банкой варенья и звонила в домофон. Третий раз за вечер. Никто не снимал трубку.
Варенье было из айвы. Тамара варила его каждый октябрь, ещё с тех пор, когда Глеб ходил в школу и таскал банки в портфеле, хвастаясь перед одноклассниками. Поля, старшая внучка, могла съесть полбанки за раз, прямо ложкой, не намазывая на хлеб. Тимоша, младший, пока только облизывал крышку, но с таким сосредоточенным видом, будто проводил экспертизу.
Шесть месяцев Тамара не видела ни Полю, ни Тимошу. Кира перестала открывать дверь в апреле. Просто перестала. Молча. Тамара приехала тогда в субботу, как обычно, с пирожками и раскрасками. Позвонила. Тишина. За дверью бубнил телевизор. Кто-то был дома и кто-то решил не открывать.
Тамара набрала сына. Глеб что-то промычал, сказал 'позже' и сбросил вызов. 'Позже' растянулось на полгода.
Банка запотела от вечернего холода. Тамара убрала её в пакет, поправила вязаный жилет, верхнюю пуговицу которого вечно перекашивало, и пошла к остановке.
В автобусе села у окна. Считала фонари. Привычка из детства: двадцать три фонаря от парка до дома, она пересчитывала их каждый вечер, возвращаясь с бабушкой. Бабушки давно нет. Фонарей стало тридцать. Толку не прибавилось.
Дома поставила банку на полку. Рядом стояли ещё четыре, ровной шеренгой. Пять банок айвового варенья. Некому есть.
Включила телевизор. Минуту послушала, как ведущий обещает потепление к выходным. Выключила. Набрала Глеба.
- Мам, я на работе.
- Половина десятого, Глеб. Какая работа.
- Совещание затянулось.
Тишина. Обоюдная, густая. Такая, когда оба понимают и оба делают вид, что нет.
- Сварила варенье, - сказала Тамара. - Полинино любимое. Из айвы.
- Угу. Мам, мне пора. Позвоню.
Не позвонил. Ни завтра, ни через три дня. Тамара перемыла окна, хотя мыла в сентябре. Перебрала крупы по банкам. Взялась вязать шарф, связала половину, распустила: шарф выходил кривым, а главное, некому его было носить. Ночами лежала без сна и слушала, как щёлкает холодильник, переключаясь на другой режим. Раньше этот звук не замечался. А теперь квартира стала такой тихой, что было слышно всё: трубы, часы на кухне, соседский кот за стенкой.
***
План родился во вторник, за овсянкой. Тамара листала телефон, допивая остывший чай. В родительском чате Полиной школы, куда её когда-то добавили и забыли удалить, мелькнуло объявление. Дом культуры 'Орион', кружок акварели для бабушек и внуков. Среда и пятница, семнадцать ноль-ноль.
'Орион'. Это здание Тамара помнила. Тридцать лет назад водила туда Глеба на шахматы. Линолеум в коридорах скрипел под ногами так, что каждый шаг звучал на весь этаж. И что важно: Кира водила Полю на танцы именно туда. По средам.
Мысль сложилась быстро. Записаться на кружок. Ходить по средам. После занятия спуститься в холл. Кира с Полей выходят с танцев. Встреча в коридоре. Естественная, без нажима. Поля увидит бабушку, бросится обнимать. При людях Кира не станет скандалить. Мост восстановлен. Элегантно и просто.
Тамара записалась по телефону, не доев кашу. После обеда сходила в канцелярский на углу. Набор акварели за четыреста двадцать рублей. Кисти номер три и номер семь. Альбом на пружинке. Продавщица, девочка лет двадцати, спросила: для внучки? Тамара ответила 'для себя' и сама удивилась, как это уверенно прозвучало.
Дома разложила краски на кухонном столе. Двенадцать ячеек, двенадцать цветов. Провела мокрой кистью по бумаге: полоса вышла неровная, с подтёком. Акварель пахла чем-то школьным, забытым, из той жизни, где ещё ничего не успело сломаться.
Полгода от неё ничего не зависело. А тут: акварель за четыреста двадцать рублей и план. Пусть непроверенный, но свой.
***
Среда. Семнадцать ноль-ноль. Линолеум в 'Орионе' скрипел точно так, как тридцать лет назад. Здание не менялось: те же стены, те же лампы дневного света. Только люди другие.
В кабинете рисования пахло клеем ПВА и старой бумагой. Пришло восемь человек: четыре бабушки с внуками, одна бабушка без и Тамара. Бабушка без внуков оказалась Зинаидой. Шестьдесят восемь лет, круглое лицо, метр пятьдесят восемь ростом и бусы такого калибра, что ими можно было заколачивать гвозди.
- Тоже без мелких? - Зинаида оценила Тамарин набор одним взглядом. - Краски приличные. Не пожадничала.
- Мои далеко, - ответила Тамара. Получилось почти правда.
- Мои в Калуге. А я сюда для пальцев хожу. Артрит. Врач велел: мелкая моторика, рисуйте, лепите. Я выбрала рисование. Вязать и так умею.
Зинаида рисовала, как месила тесто: сильно, с полным безразличием к тому, какой результат будет. Её яблоко было похоже на пожарную машину. Зинаиду это нисколько не волновало.
Тамара нарисовала вазу. Кривую, с одним боком толще другого. Преподавательница Настя, молодая, в фартуке, забрызганном всеми оттенками, сказала: 'Кривизна придаёт характер.' Тамара подумала: вот бы кто-нибудь сказал это про мою жизнь.
Занятие кончилось в шесть. Тамара вымыла руки. На среднем пальце осталась синяя полоска, не оттёрлась.
Спустилась в холл. Скрип линолеума. Тот самый звук. Когда-то Глеб бежал впереди, волоча шахматную доску по полу, и доска добавляла к скрипу свой собственный ритм.
Холл был пуст. Тамара прождала двадцать минут. Подошла к вахтёрше.
- Простите. Танцы по средам ещё идут?
- По средам? - вахтёрша оторвалась от газеты. - Нет. Перенесли в октябре. Теперь вторник и четверг.
Расписание поменялось месяц назад. А она пришла по старым данным. Дома открыла сайт 'Ориона'. Танцы: вторник, четверг, 17:00. Не среда. Первый план не продержался и дня.
***
Перезаписалась на вторник. Отрисовала час. Ваза номер два получилась ровнее первой. Спустилась в холл. Пусто.
Зинаида, которая за полторы недели обросла знакомствами в 'Орионе' плотнее, чем иной директор за год, прояснила обстановку:
- Кира по вторникам не ходит. У них четверг.
- Откуда знаешь?
- Настя рассказала. У Насти подруга танцы ведёт. Мир тесный, Тамара. Все всё знают. Кроме тебя, похоже.
Перезаписалась на четверг.
В четверг танцы отменили. Преподавательница заболела. На двери висела записка фломастером: 'Занятий нет. Извините.'
Тамара стояла одна в пустом коридоре и слушала, как гудят лампы под потолком. Ровный, равнодушный звук.
Вообще-то, она не привыкла проигрывать. Тридцать лет в библиотеке, отдел комплектования. В девяностые доставала книги, которых нигде не было: писала в издательства, ездила на ярмарки, выпрашивала, обменивала, возвращалась с добычей. А тут не может попасть в один коридор в одно время со снохой.
Может, не нужно хитрить? Может, сесть и подумать? Нет. Ещё одна попытка.
На следующем занятии рисовала грушу. Груша вышла похожей на грушу, и это уже было победой. Зинаида тем временем перешла на пейзажи. Её деревья напоминали взрывы, а небо было упрямо оранжевым.
- Слушай, - Тамара наклонилась к Зинаиде после занятия. - Поля в первом классе. Ей семь. Кира, наверное, ищет кого-то по чтению.
- И что?
- Я тридцать лет с книгами. Умею детей учить читать так, что потом не оторвёшь.
Зинаида посмотрела на неё долго. Тронула бусы привычным жестом. Ничего не сказала.
Новый план выглядел крепче первого. Тамара написала объявление от руки, аккуратным почерком: 'Обучение чтению. Дети 6-8 лет. Индивидуально. Первое занятие бесплатно.' Номер телефона. Повесила на доску в холле ДК, между расписанием йоги и рекламой детского стоматолога.
Расчёт простой: Кира увидит. Позвонит по номеру, не зная, кто за ним. Придёт на занятие. Откроет дверь, а за столом бабушка. Не уйдёт же с порога.
Ноябрьский ветер ударил по щекам у выхода. Тамара подняла воротник пальто и пошла к автобусу с ощущением полководца.
Прошла неделя. Телефон молчал. Прошла вторая. Одна женщина позвонила, спросила цену, услышала 'бесплатно' и больше не перезвонила. На доске рядом кто-то повесил листок про репетитора по математике, с отрывными полосками. Половину оторвали за три дня. У Тамары все полоски были на месте.
К третьей неделе бумага пожелтела по краям. Один угол отклеился. Тамара подклеила его скотчем.
По вечерам дома она смотрела на телефон. Экран не загорался. Чай остывал. Хлеб с маслом. Тишина. И мысль, которую гнала: может, Кира имеет право не хотеть с ней общаться. Эта мысль была хуже всех провалившихся планов.
***
На четвёртой неделе Настя предложила попробовать портрет.
- У вас глаз на линию, Тамара Сергеевна. Попробуйте лицо.
Тамара попробовала. Нарисовала Полю по памяти. Длинная коса, щербинка вместо переднего зуба, нос кнопкой. А глаза не вышли. За шесть месяцев Тамара забыла оттенок. Карие? С зеленцой? Кисть хрустнула в пальцах.
Рядом нарисовала Тимошу. Маленький, серьёзный, с вечно развязанным шнурком, будто шнурки жили собственной жизнью, отдельной от мальчика. Рисунок вышел неровный, любительский. И живой.
Чай рядом с палитрой остыл, а Тамара не замечала.
Зинаида подсела.
- Это кто?
- Внуки.
- Красивые. Похожи на тебя. А что не водишь на кружок?
Тамара молчала. Зинаида не торопила. Сидела рядом, перебирала бусы.
- Сноха не пускает, - сказала Тамара тихо, глядя на рисунок. - Полгода. Сын молчит. Я записалась сюда, чтобы 'случайно' столкнуться с ней в коридоре. Повесила объявление про чтение, чтоб она позвонила, не зная, что это я. Ни один план не сработал.
- Спецоперация, - Зинаида качнула бусами. - Осталось парик надеть и усы приклеить.
- Смешно тебе.
- Нет. Совсем нет. Скажи мне одну вещь. Ты хоть раз подошла к ней и спросила прямо: Кира, чем я тебя обидела?
Тамара открыла рот.
- Не по телефону. Не через Глеба. Не кружком. Лично. В лицо.
Тамара закрыла рот. Нет. Ни разу. За полгода ни одного прямого вопроса к Кире. Звонила сыну. Обижалась. Покупала акварель. Развешивала объявления. А подойти и спросить: что я сделала не так? Ни разу.
- Ты хитришь, - Зинаида допила чай. - Кружки, расписания, объявления. Всё в обход. А прямо ты боишься.
Тамара убрала рисунок в папку. Между кривой вазой и грушей.
***
Три дня она ничего не делала. Варила гороховый суп, хотя есть было некому. Стояла у окна. Детская площадка внизу: ноябрь, пусто, качели раскачивались от ветра сами по себе. Разматывала клубок шерсти, наматывала обратно. Шарф получался кривым.
На четвёртый день, утром, села за кухонный стол. Достала тетрадный лист в клетку, пожелтевший, из того запаса, что хранился в ящике со времён Глебовой школы. Шариковая ручка.
Первый вариант письма вышел на полторы страницы: обида, одиночество, пять банок варенья, которые стоят на полке. Перечитала. Скомкала. Много жалости к себе. Второй вариант, десять строк. Скомкала. Сухо. Третий раз начала и написала пять строчек.
'Кира. Здравствуй. Я не знаю, что между нами случилось. Хочу понять. Скучаю по Поле и Тимоше. Если я тебя обидела, скажи мне как. Я выслушаю. Тамара.'
Вложила в конверт рисунок. Тот самый. Акварельная Поля и акварельный Тимоша. Кривой, с пятном краски в углу, с непрорисованными глазами. Заклеила. Написала адрес. Отнесла на почту.
Тяжёлая дверь почтового отделения закрылась за спиной с глухим стуком. Обходных путей больше нет.
***
Неделя прошла в тишине. Тамара ходила на кружок. Рисовала яблоки, стаканы, крышу соседнего дома с антенной, похожей на рыбий скелет. Зинаида освоила акварельные карандаши и теперь рисовала котов, похожих на грозовые тучи с усами.
- Прогресс, - осторожно говорила Настя.
- Это мой Барсик, - отвечала Зинаида. - Которого давно нет. Светлая ему память.
Телефон лежал на столе экраном вверх. Не звонил.
Во вторник после занятия Тамара спустилась в холл. Привычный маршрут: лестница, скрип, гардероб. Надевала пальто. Возилась с пуговицей. Шаги. Не детские. Быстрые.
Кира стояла у входа. Тёмные волосы в высоком хвосте. Кроссовки. Куртка нараспашку, будто бежала сюда. В руке конверт.
- Можно поговорить?
Тамара опустила руки от пуговицы.
- Можно.
Сели на лавку у гардероба. Деревянную, облупившуюся. Из буфета тянуло сладкой выпечкой. Холл почти пуст: вахтёрша, двое подростков у автомата с водой.
Кира положила конверт на колени. Разгладила.
- Получила. Письмо и рисунок.
- Да.
- Вы написали 'скажи мне как'. Хорошо.
Голос ровный. Не громкий, не тихий. Без надрыва. Хуже любого крика.
- Апрель. Вы приехали в субботу. Дети ужинали. Сосиски, макароны, кетчуп. Поля попросила добавки. Вы сказали...
Пауза.
- Вы сказали: 'Кира, ты их нормальной едой когда-нибудь кормишь? Или одни полуфабрикаты?'
Тамара смотрела на свои руки. На пальцы, с которых давно сошла синяя полоска от краски.
- При детях. Поля слышала. Она спросила перед сном: 'Мама, мы плохо едим?'
- Я не помню...
- Я помню.
Кира загибала пальцы. По одному.
- За два года. Рубашки Глеба плохо глажу. Тимоша в три года не знает букв. У Поли чёлка слишком длинная. Поздно забираю детей. В квартире пыльно. Зря вышла на работу рано. Мало гуляю с ними. Кормлю не тем.
Пальцев на одной руке не хватило.
- Вы это между делом. За чаем. Пока я мою посуду. Вроде разговор, вроде забота. Для вас подсказки. Для меня, список того, что я делаю не так. Каждую субботу.
Где-то наверху кто-то играл на пианино. Одна и та же фраза, снова и снова. Не попадая в ноту. Фраза обрывалась и начиналась заново.
- Кира... Я не помнила. Сейчас вспоминаю. Сосиски. Да. Было.
- Было.
- И рубашки. И чёлка. Я думала, помогаю. Тридцать лет одна растила Глеба. Мне казалось, знаю, как лучше.
- Может, и знаете. Но мне не нужно, чтобы об этом напоминали при моих детях.
Пианино наверху смолкло. Подростки ушли. Остался только скрип линолеума где-то далеко, на другом этаже.
- Ты права, - сказала Тамара. - Для меня 'между прочим'. Для тебя: ты плохая мать. Разные вещи.
Кира молчала. Вертела конверт.
- Мне жаль. Не стану обещать, что завтра стану другой. Шестьдесят два года, привычки въелись. Но я буду стараться. Если дашь мне попробовать.
Кира достала рисунок. Акварельная Поля без глаз. Акварельный Тимоша с развязанным шнурком.
- Вы правда это рисовали?
- На кружке. Три недели хожу.
- Поля похожа. Даже без глаз.
- Глаза не вышли. Забыла оттенок.
Кира убрала рисунок обратно.
- Посмотрим.
Не 'да'. Не 'конечно, приезжайте'. Посмотрим. Тамара взяла это слово и спрятала. Как единственную монету.
***
Две недели она не звонила и не приезжала. Ходила на кружок. Рисовала руки, стаканы, осенние ветки за окном. Зинаида выдавала по два кота за занятие и грозилась перейти на натюрморты. Настя осторожно хвалила.
Глеб позвонил сам. Впервые за два месяца. Голос тихий, не виноватый, а какой-то другой. Взрослый.
- Мам. Кира рассказала. Про письмо.
- Ага.
- Ты молодец, что написала.
- А ты не молодец. Что полгода молчал.
- Я не знал, как...
- Не знал. Ладно. Приходи за вареньем. Одна банка точно твоя.
Глеб хмыкнул. Сказал 'приду'. Тамара ему поверила. Что-то в голосе сдвинулось, как замок, который долго не поддавался.
Во вторник после занятия спустилась в холл. Привычный маршрут: лестница, скрип, гардероб. Застёгивала пальто. У гардероба стояла Поля. Коса. Щербинка. Колготки собрались гармошкой на коленках. Рядом Тимоша, сосредоточенно ковырявший молнию на куртке. Кира чуть поодаль, у стены. Руки скрещены. Лицо спокойное, закрытое.
Поля подняла голову. Секунда. И звук, от которого вахтёрша подскочила на стуле.
- Ба!
Пролетела через холл. Тамара присела, обняла. Запах детского шампуня, шоколада, тёплой шеи. Тимоша подошёл степенно. Взял за палец. Сжал. Не отпускал.
Тамара выпрямилась. Посмотрела на Киру. Та чуть двинула подбородком. Не улыбка. Обозначение: пока так.
Из сумки Тамара достала банку. Варенье из айвы. Шестая. Пять стояли дома, на полке.
- Ба! Из айвы?! - Поля подпрыгнула. - Тимош, варенье!
Тимоша приложил к банке ладонь, будто проверяя температуру.
- А ба, что у тебя в сумке? - Поля заметила папку. - Рисунки? Ты рисуешь?!
- Рисую. На кружке.
- А нарисуешь нас?
Тамара поставила банку на подоконник в холле, рядом с горшком, в котором давно ничего не росло. Достала альбомный лист и карандаш.
Поля вертелась. Тимоша тянулся к карандашу. Кира стояла у стены. Не уходила.
Тамара рисовала. Линия шла неровно: Поля не могла усидеть, Тимоша лез под руку, карандаш был тупой. На бумаге проступали контуры: коса, нос кнопкой, серьёзный мальчик со шнурком. И глаза. Карие, с зеленцой. Теперь она видела.
Рисунок она так и не закончила. Внуки не умели сидеть на месте. А банка на подоконнике ловила последний ноябрьский свет, густой, медовый, как всё, что она боялась потерять и чуть не потеряла.