Сидят как-то у меня в медпункте две старинные подруги, ольховские соседки - Марфа Петровна да Анна Егоровна. За окном мелкий дождь моросит, по мутному стеклу капли бьют, а в печке поленья березовые уютно так потрескивают. Я им чаю в граненые стаканы налила, смородиновым листом заварила, чтоб на душе поспокойнее стало. А у самих-то матерей глаза на мокром месте.
- Семёновна, милая, сил моих больше нет смотреть на него, - вздыхает Марфа, комкая в узловатых пальцах краешек пухового платка. - Денису сорок годков минуло. За что ни возьмется - всё ладно выходит, мужик хозяйственный, да и к рюмке сроду не тянулся. А живет, словно повинность какую отбывает. Придет с пилорамы, сядет на крыльцо, закурит и смотрит в одну точку.
Понимаете... Была у Дениса зазноба по молодости. Уж как он ее любил, на руках носил. А она залетного шофера встретила, да и упорхнула с ним, прихватив все сбережения, что Денис на свадьбу копил. Словно крапивой по голой душе хлестнула. С тех пор он словно замок на сердце повесил.
Анна Егоровна тут же подхватывает, качая седой головой:
- И моя Оленька такая же. Тридцать пять девке, а она на себя крест поставила. Хозяйственная, тихая, в избе всегда чистота, пирогами пахнет. А в глазах - тоска беспросветная. Всё вяжет свои шали, да в огород прячется, лишь бы с людьми не говорить.
У Ольги своя беда была. Жених перед самым венцом бросил, на городскую променял, а на деревне ведь от сплетен не спрячешься. Каждое слово соседское - как раскаленный уголек за пазуху.
Смотрю я на них, на матерей этих, и думаю: сколько же боли человеческой земля наша терпит? Сердце материнское - оно ведь не обманет, оно каждую царапину на ребенке чувствует.
- А давайте мы их сведем? - вдруг шепотом, озираясь, будто мы тайну государственную обсуждаем, говорит Анна. - Ну а что? Они же соседи считай. Я Дениса попрошу крышу на сарае подлатать, а Ольгу пошлю лестницу ему держать да гвозди подавать. Глядишь, слово за слово...
- Ох, девочки, - качаю я головой, протирая очки фартуком. Любовь - она не тесто, по заказу не замесишь.
Но где там! Разве остановишь двух матерей, которые за счастье детей в бой пошли? Батюшки, что началось!
Через неделю иду я по Ольховке, проведывать стариков. Прохожу мимо огорода Анны Егоровны. Смотрю - батюшки! Денис с лопатой картошку копает, спина широкая, ветер рубаху на нем так и треплет. А следом Ольга с ведром идет, клубни собирает. И обе матери из-за занавесок в соседних избах так и зыркают, аж стекла потеют.
Денис лопату в землю втыкает, вытирает лоб рукавом и вдруг усмехается.
- Слушай, Оля, а мы с тобой, никак, в осаде? Вон, матушки наши командный пункт в окнах развернули.
Ольга ведро ставит, смотрит на окна, где шторка резко дернулась, и вдруг смеется. Громко так, звонко, как в девчонках смеялась.
- И правда, Денис. Меня маманя сегодня с утра наряжала, будто не на картошку, а на праздник.
Вот ведь как... Они же не слепые. Сразу раскусили материнский заговор. И, знаете, это их вдруг так позабавило, что они решили старушкам подыграть.
Начался у них настоящий спектакль. Дрова на зиму в поленницу складывать - Денис нарочито громко кричит:
- Ах, Ольга, какая ты хозяюшка! Как поленья ловко укладываешь, прямо душа радуется!
А Ольга ему в ответ, кокетливо поправляя платок:
- Ой, Денис, да за твоей широкой спиной как за каменной стеной!
А сами еле смех сдерживают, отворачиваются, пока матери на лавочке у двора сидят, умиляются, слезы счастья тайком вытирают.
Но время шло. Осенние вечера становились длиннее, воздух - прозрачнее и холоднее. И за этими шутками-прибаутками стала проступать совсем другая история.
Иду я как-то вечером мимо их дворов. Пахнет дымом из печных труб, где-то собака залаяла. Смотрю - сидят они вдвоем на скамейке под старой яблоней. И уже не смеются.
Сидят близко-близко. Денис веточку сухую от яблони в руках вертит, кору с нее загрубевшими пальцами счищает.
- Я ведь, Оля, думал, что всё. Отжил свое, - говорит он тихо, а голос хриплый, глухой. - Думал, во мне ничего не осталось, кроме опилок да усталости.
Ольга взяла у него веточку.
- А я каждое утро просыпалась и думала: скорее бы вечер. Чтобы снова лечь и не помнить, как мне одиноко, - отвечает она едва слышно.
Смотрю я на них издали, и душа радуется. Оттаивают. Как земля весной из-под снега пробивается, так и они друг к другу потянулись.
Но жизнь - она часто прямыми дорогами не ходит. Обязательно испытание подкинет, чтоб проверить, крепко ли срослось то, что склеиваться начало.
В начале ноября дело было. Ударили первые заморозки. Лужи по утрам хрустели под сапогами, как битое стекло. Денис в тот день, как и обещал Анне Егоровне, полез крышу на ее сарае шифером подлатать. А шифер-то скользкий стал, коварный.
Не удержался Денис. Съехала нога, и рухнул он вниз, прямо на мерзлую землю.
Я как раз у себя в медпункте была, когда ко мне Марфа прибежала, лица на ней нет, шаль набекрень сбилась.
- Семёновна, беда! Дениска мой убился!
Схватила я сумку свою, бегом туда. Слава богу сорвался не высоко, кости целы оказались, но поясницу он ушиб крепко. Сделала я ему укол обезболивающий да строго-настрого наказала лежать и без надобности не вставать.
И вот тут-то, милые мои, для Дениса самое трудное началось. Для мужика деревенского, который привык на себе всё тянуть, лежать пластом - хуже каторги. Он ведь как привык? Он сильный, он помощник. А тут лежит, повернуться больно.
Захожу я к нему на следующий день укол сделать. Денис лежит, глаза прячет. Вижу - мается мужик.
А тут скрипнула дверь в сенях. И входит Ольга. Сняла полушалок, щеки с улицы румяные. В руках - чугунок, укутанный в полотенце, от которого такой дух мясных щей пошел, что аж в животе заурчало.
Она поздоровалась со мной тихонько, подошла к столу, чугунок поставила.
- Чего пришла, Оля? - бурчит он, глядя в потолок. - Иди домой. Лежу тут, кряхчу, ни воды принести, ни печь растопить. Стыдоба одна, а не мужик. Нечего тебе на мою немощь смотреть.
Я шприц в руках держу, а сама думаю: ну всё, сейчас его мужицкая упертость из-за больной поясницы всё дело испортит.
А Ольга даже не дрогнула. Повернулась к нему, руки в боки уперла и усмехнулась по-доброму.
- Ой, Денис, напугал! Подумаешь, спину сорвал. Можно подумать, цена тебе есть, только когда ты с лопатой да на крыше торчишь.
Он зыркнул исподлобья:
- Да какой с меня сейчас толк-то?
Она подошла, стул придвинула, села рядом. Лицо спокойное, светлое.
- Толк в том, что ты живой. А спина заживет, Семёновна тебя живо на ноги поставит.
Хватит бурчать. Лежи давай, работник. Сейчас щи есть будем, а дров я тебе на завтра сама принесу, не развалюсь.
И так просто у нее это вышло, так по-бабьи мудро и без лишних причитаний, что Денис аж выдохнул. Улыбнулся виновато, и лед между ними словно сам собой растаял.
Собрала я тихонечко свою сумку да и вышла из избы, чтоб не мешать. Иду по дороге, снежок первый под валенками поскрипывает, а на душе - весна.
Через три недели Денис на ноги встал. Хромал еще немного, опирался на палку резную, но по двору уже сам хозяйничал.
Иду я под Новый год мимо их дворов. Снег искрится в свете фонаря. Смотрю на окна Ольгиного дома.
Там свет горит мягкий. Ольга сидит у стола, тесто месит, мука на носу белеет. А рядом Денис стоит, обнял ее со спины осторожно, что-то на ухо шепчет, смеется. А она смотрит на него так... знаете, по-родному, с такой тихой теплотой, словно всю жизнь именно его в своем доме ждала.
А в соседней избе, у Марфы, занавеска чуть приоткрыта. И я точно знаю, что в доме Анны Егоровны - тоже. Сидят две старые матери, смотрят на окна детей своих, крестятся тайком и плачут светлыми, счастливыми слезами.
Вот ведь как бывает, дорогие мои. Думали старушки, что судьбу перехитрили, заговор устроили.. А на самом деле просто дали двум заблудшим душам шанс остановиться и посмотреть друг на друга. А дальше дети сами разобрались.
Вот и думай потом, что в нашей жизни случайность, а что - промысел божий. Как вы считаете, можно ли вот так, чужими руками, свое счастье найти? Или всё же судьба бы их и без матерей свела, как время бы пришло?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.