80-е годы
Скорый поезд дальнего следования торопливо мчал по рельсам в восточном направлении, пока красивая женщина лет тридцати пяти смотрела в окно, где пейзажи сменяли друг друга, но она словно ничего не видела. При иных обстоятельствах Дуня бы с интересом следила бы за картинами, что открывались её глазам, но в те дни голова её была занята тяжёлыми думами.
Попутчицей Дуни была пожилая полная женщина. Она села на поезд станцией раньше и, видимо, успела заскучать. К тому же из окна увидела странную сцену прощания – судя по всему, недовольный супруг провожал свою жену, и они ссорились.
Вот только, к сожалению пожилой женщины, попутчица была неразговорчива. Она тихо поздоровалась, заняла своё место и стала смотреть в окно.
- Меня Анна Григорьевна зовут, - наконец, произнесла женщина.
- А меня Дуней. Евдокией.
- Пора бы нам, Дуня, перекусить.
Вопреки сопротивлениям попутчицы, Анна Григорьевна извлекла из сумки яйца, курицу, пироги и подвинула поближе всё это угощение.
- Что вы, я не голодна! - Дуня замахала руками и улыбнулась, словно извиняясь.
- Да в пути и без голода можно поесть с аппетитом. И беседа лучше пойдёт.
Не хотелось Дуне ни говорить, ни слушать, но она уже поняла, что возражать попутчице бессмысленно. Анна Григорьевна занимала собой всё пространство – и массивным телом, и громким голосом, а теперь ещё и ароматами еды.
- Это муж провожал тебя, Дунь? - спрашивала она, одновременно протягивая яйцо. - Скушай яичко.
- Да, муж.
- Посоли-посоли яичко-то, - пододвигая спичечный коробок с солью, продолжала попутчица. -Вкуснее будет, вот я тебе сейчас курочки кусочек…
- Не надо! Не надо, Анна Григорьевна! Не хочу я курицу, спасибо. Мне и одного яйца хватит.
- Ну раз хватит, тогда рассказывай, что там у тебя. Не хотел отпускать тебя, муженёк? А почему?
Почему-то Дуне показалось, что лучше уж говорить с ней – всё равно не отстанет. Иным-то образом избежать бесконечного обеда не получится. Да и выговориться хотелось. За долгие годы рядом с ней не было ни единого человека, которому можно было бы излить душу. А эту женщину она видит в первый и последний раз.
- К брату я еду, родному, любимому, - ответила Дуня, и всхлипнула, а на глаза навернулись слезы.
- К брату? А что ж ревёшь тогда, милая? Коли любимый, так радоваться надо.
- Мы с ним очень много лет не виделись. Он знать меня не хочет. Так и написал, что не надо ко мне приезжать.
- Вот уж не пойму тебя, - удивилась Анна Григорьевна. - Если такой негодный братец, то на кой ты путь к нему держишь, да еще родным и любимым называешь?
- Да так просто и не расскажешь, Анна Григорьевна. Долгая это история.
- Вот и ладно, что долгая. Путь-то неблизкий.
Дуня судорожно вздохнула, желая унять слёзы. Да, ехать долго. Ей нужен посёлок Нижний Бестях, что находится в Мегино-Кангаласском районе Якутии.
- Нижний Бестях? – удивилась попутчица. – Так нет у нас такой станции по пути.
- Я раньше выйду, а там на электричку сяду, - кивнула Дуня, - так мне сказали. А потом ещё на автобусе долго ехать.
- Ох, как далеко твой братец забрался, - покачала головой Анна Григорьевна, - ну рассказывай уже, как так вышло, что родственник видеть тебя не хочет. Виновата ты что ль перед ним?
- Виновата, очень виновата…
И Дуня снова стала смотреть в окно. Она начала свой сбивчивый рассказ, часто замолкала, будто о чём-то думала, вспоминала, а ещё много плакала.
1945 год
Советский союз победил, и жизнь вновь потекла своим чередом. Лидия Барсукова из малочисленного посёлка, что назывался Никонов, благодарила судьбу за то, что Великая Отечественная война закончились до того, как её сын достиг призывного возраста. Косте в ту пору было семнадцать лет, и был он настоящей опорой и поддержкой своей матери.
Покладистым рос парнишка, умным и добрым – характером пошёл в мать, да и внешне был её копией. Возможно, потому отец его и недолюбливал, так как отношения Еремея с женой были очень сложный.
В сорок пятом Еремей Барсуков вернулся домой. В посёлке славили и чествовали героя, но домашние встретили его с тревогой. Костик помнил, как в былые довоенные времена пьяный отец ночью заваливался домой, усаживал мать перед собой и заставлял говорить с ним. Порой он сам уже с трудом ворочал языком, но не отпускал уставшую жену до тех пор, пока не сваливался без чувств сам.
Говорил он нудно, долго, с обидой жаловался на горькую судьбу. А ещё обвинял в супругу то в неверности, то в чёрствости. Порой его заносило совсем в другую сторону.
- Что ж ты страшная такая, Лидка, а? – выл Еремей, - без слёз и не взглянешь на тебя. У нас были бы еще дети помимо Костика, да не можется мне с тобой.
Что и говорить, не часто тянуло его выполнять супружеский долг. А жена тому только радовалась. Правда, говорили ей, что Еремей по другим бабам ходит, да только Лиду это будто бы не волновало. Её не трогает – и хорошо.
Вот бы ещё как-то без пьяных речей супруга обойтись. Бедная Лида не знала, что и отвечать Еремею, когда он был в настроении поговорить. Резко прервать – значило навлечь на себя и сына его гнев. Пару раз разъярённый Еремей замахивался на жену, да и Костику перепадало. Потому Лида предпочитала молча выслушивать всё то, что говорил ей муж.
И хотя тяжело жилось матери и сыну в военные годы, а всё ж без главы семьи в доме спокойнее было. Костя рано повзрослел, и пусть неловко, но справлялся с обязанностями хозяина. Худо -бедно крышу залатал, когда прохудилась, носил домой воду, сумел выправить крыльцо.
Мальчик хорошо учился, и, хотя поселковая школа в ту пору работала с перебоями, получил аттестат. Он хотел стать инженером, но для продолжения образования ему нужно было ехать в город. Оставлять мать одну парень не решился, поэтому остался работать в посёлке. Как и везде, здесь нужны были рабочие руки.
Когда вернулся Еремей, мать шепнула сыну, что теперь он может ехать в город и поступать в техникум. Но одного взгляда на отца парню хватило, чтобы понять – оставлять с ним маму никак нельзя. Он стал более резким, жёстким, даже когда не во хмелю. В глазах появилась злость, и Косте почему-то казалось, что это связано с ним.
Ни разу Еремей больше не поднял руку на мать – видимо, понимал, что теперь ему придётся тягаться с повзрослевшим сыном. А семнадцатилетнего Костю ему уже было не одолеть, и даже пытаться не стоило.
- Не оставлю я тебя, мама, - покачал головой мальчик, когда мать уговаривала его уехать учиться.
- Сынок, он ведь жизнь тебе испортит. Глядит на тебя и злится, что ты взрослый и сильный. Корёжит его, что защита у меня теперь.
- Ну вот, сама же всё понимаешь! Отчего ж гонишь меня из дома?
- А потому, родной мой, что дороже тебя у меня никого нет. Голова у тебя светлая, далеко пойдёшь, если учиться станешь. И сердцу неспокойно, ежели из-за меня ты счастье своё упустишь.
- Да какое мне счастье, когда каждую минуту думать буду о том, что дома происходит?
***
Никуда не поехал Костя. И первое время даже казалось, что Еремей угомонился. Реже выпивать стал, по дому что-то делал, порой и с сыном о хозяйстве разговоры заводил.
Мать вроде повеселела. А как-то раз глянул на неё сын и задумался. Что-то поправилась она, походка у неё тяжелее стала.
- Дитя у нас будет, - смущённо сказала Лидия, заметив, что сын с удивлением смотрит на её живот.
- Вот оно как, - задумчиво произнёс парень. Вроде, как и порадоваться бы, да недобрые мысли в голову полезли. Мать-то немолодая уже, и здоровье у неё слабое, как бы беды не вышло.
Но Еремей будто бы нежнее стал к супруге относиться. Тогда и подумалось Косте, что, может быть, и к лучшему, что ребёнок в семье появится.
"Я в город уеду, учиться на вечернем буду, работать пойду, - размышлял он, - от завода комнату получу, а сюда приезжать стану".
Но пока отъезд откладывал...
Последние месяцы Лидия тяжело носила ребёнка, и рождение ребенка обернулось горем для Кости - мать умерла, едва девочка появилась на свет.
А Еремей запил. То ли с горя, то ли от ужаса, что один с малым ребёнком остался. Дома он вообще не появлялся. Отработает – и уходит куда-то выпивать.
Так и вышло, что нянчился с малой только Костя. Он работал на кочегарке посменно, потому два дня нянчил сестру, что Дуней назвали, и занимался хозяйством, а на два других дня отдавал малютку дальней родственнице бабе Любе. Той хотя и в тягость было водиться с маленьким ребёнком, но Костя платил ей кое-какие деньги, потому и соглашалась.
Пару раз, когда являлся Еремей домой выпивший, сын встречал его с грозным лицом. Коротко и сурово сказал он отцу, чтоб брался уже за ум.
- А коли пьян, так вообще дома не показывайся, - заявил он.
- Ты чего это отцу указываешь? – возмутился, было, Еремей.
- Отец – это тот, кто добру учит и семью кормит. А ты нас с мамкой в страхе держал, она ведь слово тебе боялась сказать. Только мамки нет уже, а вот сестрёнку застращать я тебе не дам.
- Да я ж Дуньку всем сердцем, ты ведь знаешь!
- Знаю, да только как напьёшься, так смрадом дышишь ей прямо в личико.
- Это что ж, мне теперь домой не являться?
- Являйся, но пить не смей. На порог не пущу, коли увижу, что на ногах еле стоишь.
Еремей сделать шаг вперёд, будто хотел отодвинуть сына, да тот преградил ему собой путь. А потом ещё и головой покачал - не выйдет, мол, не пущу.
Так и повелось, что отец приходил домой, только будучи трезвым. И тогда старался он держать себя в руках, даже кое-что по хозяйству делал. А если выпивал, так либо у дружков оставался, либо в сарае спал.
Но вот что удивительно - Дуньку маленькую баловал, и даже слишком. Костя построже девчонку держал, да послушания требовал. А при отце баловница на ушах стояла. Тот сладости ей носил, на спине катал – чего не любить такого папку?
А Костя за строгую мать Дуньке был. И косы заплетал, и бранил, и кашу готовил. Как чуть подросла, так стал к домашним делам приучать. Но проку от того не много было.
Накажет брат сестре в птичнике убраться, полы в доме вымыть и грядки прополоть, приходит со смены – ничего не сделано, а Дуньки самой нет.
- Отец её в район увёз, - кричит соседка, - платье, говорит, у портнихи ей заказать хочет. Выросла из платьев девочка.
Костя и сам понимал, что девчонку баловать нужно и платьица ей шить. Да только метался он между работой и домашними делами – не до баловства ему было.
А ещё сам ведь парень молодой, самому бы с невестами гулять. Вот только где б время найти, на невесту-то?
Костик красавцем не был и девчонки за ним не бегали. Но начни он ухаживать за какой-нибудь красоткой, глядишь, что и сложилось бы.
Один из кочегаров, с которым работал парень, познакомил его со своей падчерицей Настей. Понравились молодые друг другу, но ни к чему возникшая симпатия не привела. Насте на танцы хотелось сходить, по улицам в обнимку погулять, да хоть просто на лавочке вместе посидеть. А у Костика вечно дела – то у сестренки сопли, то стирать надо, то огородом заниматься. Не выдержала Настя, и вскоре выскочила замуж за другого.
У Кости не было времени даже погрустить из-за этого. Вечно заботы и домашние хлопоты.
Казалось, можно будет выдохнуть, когда Дуня в школу пойдёт. Да только девчонка к учёбе вовсе не была расположена. С уроков сбегала, домашние задания не выполняла, ещё и с мальчишками дралась. Намучился с ней брат, порой у него просто опускались руки.
"Я ведь не мать и не отец ей, - с горечью думал Костя, - может быть, плюнуть на всё, и уехать в город? Мне в техникум поступить проще простого. На завод пойду работать, комнату получу!"
Вот только понимал парень, что не станет Еремей нянчиться с Дунькой, как он. Запьёт отец, и будет девчонка одна в доме куковать, да кто знает, к чему это всё приведет?
Костя и не задумывался о том, любит ли он сестру. Когда ревела она, потому что упала или расшибла лоб, брат утешал её, дул на больное место, гладил по голове. Когда сбегала из дому с соседскими мальчишками или воровала яблоки в чужом саду, бранил её по-отечески. А видя, что не лежит у неё душа ни к труду, ни к учению, тревожился о том, что станется с этой девчонкой, когда она подрастёт.
Время шло, Еремей всё реже стал приходить домой. Вот только раньше виной тому было пьянство – Костя строго-настрого запретил отцу показываться дома нетрезвым. Теперь же Еремей почти не пил. И однажды он явился, да не один, а с женщиной.
- Это Валентина, моя жена, будет с нами жить, - заявил Еремей.
Дунька, вытаращив глаза, глядела на отца. Она была девчонкой не робкого десятка, никогда за словом в карман не лезла, а тут не нашлась, что сказать. При том, что тётя Валя ей сразу не понравилась.
- В этом доме жила наша мать, - тихо произнёс Костя, - не станет чужая женщина на её кровати спать. Не позволю я этого!
Дунька, услыхав слова брата, тут же прижалась к нему. Какой же он смелый! Костя точно не даст этой тётке командовать в их доме.
- А я и спрашивать не стану, - усмехнулся отец, - дом этот и мой тоже. А Валентина моя жена, стало быть, со мной будет жить. К тому же ребёнок у нас будет.
Еремей улыбнулся дочери, потянулся было к ней со словами, мол, старшей сестрой она станет, с маленьким нянчиться станет. А Дуня ногой топнула:
- Не буду я нянькой, вот ещё! – воскликнула она.
- Эх, плохо воспитана ты дочка, сразу видно, без матери росла, распустили мы тебя с Костей, - покачал головой Еремей, - ну ничего, Валентина за тебя возьмётся. У неё не забалуешь!
Дуне стало не по себе, она взглянула на брата со страхом.
- Успокойся, Дунь, я не дам тебе в обиду, - спокойно произнёс Костя, - плохо или хорошо, но тебя я растил. Мне и воспитывать тебя дальше.
Как никогда брат с сестрой почувствовали себя родными друг другу. Дуня впервые в жизни подумала о том, что больше всех на свете любит своего старшего брата. И Костя ощутил, что нет у него никого дороже этой озорницы-егозы, о которой он заботился с пелёнок.
***
- Дунь, ты чего это удумала по ночи где-то шастать? – Костя искал сестру по посёлку, ведь уже стемнело, а она всё не шла домой.
- Пусти меня, не пойду, - покачала головой девчонка.
- Я вот тебе задам сейчас! Что значит, не пойду?
- Не пойду, там Валька эта порядки свои наводит. На меня шипит, да отцу жалуется.
- Ну и пусть себе жалуется. Мне она слова сказать не смеет, а ежели слово дурное о тебе скажет, тог крепко пожалеет.
- Так потому и говорит она отцу, а не тебе! Папка ж никогда не бранил меня и не наказывал. А вчера Валька, пока ты на смене был, ему нашептала всякого, он прутом меня отходил.
- Я поговорю с ним, не посмеет он больше тебя тронуть!
Костя негодовал. Как бы ни доводила его егоза, ни разу в жизни он руку на неё не поднял, хотя порой хотелось ей всыпать, чего уж там. Потому знал он, что с отцом предстоит ему серьёзный разговор.
"Вот только что толку от того разговора, - подумал Костя, - всё равно он нас только терпит. Другая семья у него теперь, даже Дунька, что любимицей его была, теперь не у дел".
- Послушай, Дунь, - заговорил брат, - есть тут мысль одна…
Он обнял сестру и повёл её по тёмным улицам посёлка. И стал рассказывать о том, что давно уже вынашивает план. Только раньше он планировал ехать в город один, а теперь готов взять сестру с собой.
- Куда угодно! – горячо воскликнула Дуня. – Хоть на край света! И умницей буду, обещаю!
- Ты не спеши обещания давать, знаю я тебя, егоза. Ты думаешь, там тебе воля будет? Как бы не так! В школе учиться будешь, а там учителя строже, чем в посёлке. И на хозяйстве тебе быть придётся. Я целыми днями на работе буду, а вечерами в техникуме. Ясно тебе?
- Костик, да я ж не маленькая! Щи варить умею, полы мести смогу! Поехали в город. А то жизни никакой нет с отцом и его Валькой!
Поглядел брат на сестрёнку - как же блестели её озорные-глазки бусинки! Умоляюще глядели на него, упрашивали взять её с собой. И Костя кивнул, соглашаясь.