Наутро я встала, как всегда, в пять. Завела тесто, поставила чайник, разбудила внука. Руки делали привычное, а сама я была где-то рядом, чуть в стороне от своих рук. Так бывает, когда внутри что-то надломилось, а снаружи ещё держится.
Ночью я слышала, как мой сын и его жена решали, куда меня деть. А утром пекла им блины.
— Доброе утро, — сказала Кристина, выходя на кухню с телефоном в руке.
— Доброе, — ответила я и подвинула ей тарелку с блинами.
Вот и весь разговор. Она не знала, что я слышала ночью каждое слово. А я не знала, как теперь с этим жить дальше. И мы обе старательно делали вид, что утро доброе. Я весь день потом ходила с этим знанием внутри, как с осколком. Двигаешься осторожно, чтоб не пошевелить, не порезаться.
Тёмка прибежал на кухню в одной пижаме, босиком по холодному полу, кинулся мне в ноги.
— Бабуля, рожу!
Я скосила глаза, надула щёки. Он захохотал, повис у меня на руке всем своим весом. Я подхватила его, тёплого, пахнущего сном и подушкой, понесла умываться. И всё думала: вот это у меня и хотят забрать. Эти руки на шее, это «бабуля, рожу» спозаранку. Меня в деревню, а его в сад, к чужой тёте с группой на двадцать пять душ. Чтоб не мешала.
Что я отдала
Весь тот день у меня в голове складывались цифры. Я ведь всю жизнь при столовой, при накладных, считать умею с закрытыми глазами. Только раньше считала чужое: порции, продукты, сдачу. А тут впервые в жизни села посчитать своё.
Квартиру я продала три года назад. Трёхкомнатную, на втором этаже, с балконом, который Гриша застеклил сам, своими руками, в девяносто восьмом. Мы её всю жизнь обживали. На косяке в кухне остались карандашные чёрточки, как Олег рос: вот пять лет, вот десять, вот он уже выше меня вымахал, и подписано Гришиной рукой, кривовато. Перед тем как отдать ключи, я эти чёрточки погладила ладонью и поплакала. Один раз себе позволила, потихоньку, чтоб никто не видел. А потом сама же отмыла косяк добела, чтоб новым жильцам чистенько.
Переезжала я с двумя сумками и одной коробкой. Всю свою жизнь в эту коробку и сложила: фотографии, Гришины очки в футляре, мамину иконку, ту самую синюю миску. Мебель раздала, ковры отдала, свадебный сервиз снесла соседке. Думала, у сына заживу, всё общее теперь, чего барахло-то копить под старость. Внесла коробку в маленькую комнатку, бывшую кладовку, поставила на диван и подумала: вот и хорошо. Вот и при детях, при внуке, не одна на старости лет. Дура была. Счастливая дура.
Продала недёшево, район хороший. И деньги, все до копейки, отдала на их ипотеку. Чтоб закрыть большой кусок долга и платить дальше поменьше. Олег тогда меня обнял, расчувствовался: мам, ты не думай, это теперь наше общее, ты тут хозяйка наравне со всеми. Я и не думала. Зачем мне бумаги, доли, чего-то там на себя выделять. Сын же родной. Своя кровь. Какие между матерью и сыном могут быть доли. Стыдно даже заикнуться.
А сберкнижка моя с тех пор пустая. Совсем. Не на что было откладывать, да и незачем. Всё ушло в эти стены, в эту кухню, в эту самую квартиру, где мне теперь пеняют, что я в полшестого гремлю миской. Я как-то открыла ту сберкнижку, повертела. Ноль. И гербовая печать сбоку, выцветшая. Вся моя жизнь в строчку: приход, расход, ноль.
Бесплатная бабка
Пенсия мне приходит четвёртого числа. Двадцать две тысячи с копейками.
А двадцать первого я снимаю двадцать одну и несу в банк, на ипотечный взнос. Полтора года уже ношу. Олег тогда попросил: мам, прижало, у нас с Кристиной туго, возьми взнос на себя пока, временно. Временное у нас, как водится, затянулось накрепко. Себе я оставляла тысячу с небольшим. На таблетки от давления да на нитки с пряжей, Тёмке носки вязать. И не роптала ни разу. Куда мне столько, думала. Я сыта, мне много не надо.
В тот месяц таблетки я не купила. Решила, перетерплю, давление не каждый день скачет, а копеечка пусть полежит. Вот до чего додумалась, дура старая: на своём здоровье экономлю, чтоб их кредит закрыть.
А ещё я считала по-другому. Не рублями. Тёмке три года, и почти все три года он на мне. С полугода, как Кристина вышла на работу. Кто его кормил с ложечки, гулял в любую погоду, обтирал уксусом, когда температурил, ночей не спал, когда зубки резались? Бабка. Бесплатная, всегда под рукой, не капризная. Кристина на работу ходит, потому что есть я. Не было бы меня, сидела бы дома в декрете или плати чужой няньке тысяч тридцать в месяц. А я ведь и сижу с ним бесплатно, и взнос их тяну со своей пенсии.
И вот сижу я вечером, верчу в пальцах спицу, петли считаю, и впервые вижу всё разом, всю картину. Квартиру свою, до последнего метра. Пенсию, полтора года, всю. Три года при внуке, день в день. Весь дом на моих руках: стирка, готовка, уборка, рубашки Олеговы по утрам. Я-то думала, я тут лишняя. Нахлебница. В тягость молодым. А выходит, я этот дом и держу. На своих плечах держу, на старых. Только плечи мои под фартуком, их за готовкой не видать.
Странно мне стало от этой мысли. И страшно немножко. Будто всю жизнь смотрела на себя чужими глазами, а тут вдруг своими глянула.
Двадцать первого
В тот месяц двадцать первого я, как обычно, пошла в банк.
Сняла двадцать одну тысячу, пересчитала у окошка банкомата, перетянула резинкой. Очередь к кассе, бабушки с квитанциями за свет, духота, пахнет валидолом и мокрыми куртками. Я стояла и думала: вот он, мой взнос. Полтора года ношу. А в платёжке стоит имя Олега. Будто это он платит. Будто меня тут и нет вовсе.
Девушка в окошке приняла деньги, пробила, чикнула печатью.
— Готово. Квитанцию на чьё имя?
— На сына, — сказала я. — На Олега Григорьевича.
Она кивнула, протянула бумажку. А я смотрела на чужое имя над своими деньгами и думала про таблетки, которые в этом месяце опять не куплю. Перетерплю. Вот тогда, в очереди, у этого окошка, во мне что-то и сдвинулось окончательно. Тихо, без слёз. Просто стало на одну иллюзию меньше.
Старый таз
Кристина в тот день говорила с подругой по телефону, громко, не таясь, прямо при мне на кухне.
— Да нормально всё, не парься, — смеялась она в трубку. — Свекровь с мелким сидит, мне это вообще ничего не стоит. Удобно, да. Ну пока удобно.
Ничего не стоит. Я стояла у плиты, мешала суп и слышала, во сколько я оценена. Нисколько. Ноль рублей, ноль копеек. Удобно, пока удобно. А как станет неудобно, так и в деревню.
А вечером она взялась за мою миску.
— Валентина Сергевна, ну что это за таз синий, ему лет сто. — Кристина держала миску двумя пальцами на отлёте, как держат что-то несвежее. — Давайте выбросим уже. Я вам нормальную куплю, силиконовую, под цвет кухни. А эта стоит, глаз мозолит.
— Не надо, — сказала я тихо, но твёрдо. — Она мне дорога. Я в ней сорок лет тесто мешу.
— Ну как хотите. — Кристина брезгливо вернула миску на полку. — Просто не вписывается она никуда у нас. Старьё.
Не вписывается. Миска не вписывается. И я вместе с этой миской, видать, тоже не вписываюсь в их новую жизнь. Старьё. Олег в это время сидел в телефоне и в нашу сторону не смотрел. Он вообще все эти дни на меня не смотрел, глаза прятал. Сын у меня хороший, добрый. Только добрый он, как тесто: куда придавишь, туда и ляжет. А давила в этом доме давно уже Кристина.
Я снесла остывшие пирожки вниз, бабушкам на лавочку. Зинаида с первого этажа, как всегда, обрадовалась, замахала рукой.
— Валя, ну золото, а не руки. Слушай, я тебе серьёзно про пекарню говорю. У нас вон в павильоне у рынка хозяйка пекаря ищет. Сходила бы.
— Да куда мне, Зин, — отмахнулась я. — Я при внуке.
— При внуке. А внук-то твой, гляжу, скоро в сад. — Зинаида хитро прищурилась. — Тогда и приходи.
Я тогда отмахнулась, а слова те остались. Зацепились за что-то внутри и повисли.
Деревня
В субботу они позвали меня на кухню. Сели напротив, рядышком, плечом к плечу, Олег с Кристиной. И я сразу поняла: вот он, тот самый разговор. Дозрело.
Начала Кристина, она у нас всё начинала. Олег молчал, разглядывал клеёнку на столе, ковырял ногтем уголок.
— Валентина Сергевна, мы вот что решили. Тёмке три исполнилось, пора в садик, мы путёвку уже почти выбили. Так что вам с ним больше мучиться не надо, отдохнёте наконец, заслужили.
— Отдохну, — повторила я. Слово было чужое, как с чужого языка.
— Ну да. Вы же устали, по вам видно. И мы вот ещё что подумали. — Она быстро глянула на Олега, тот кивнул, не поднимая головы. — У вас же дом в деревне, родительский, стоит пустой, разваливается потихоньку. Чего добру пропадать. Вы бы туда переехали, а? Воздух свежий, огородик, благодать. А то в городе вам тесно, душно, и нам с Тёмкой комната ваша нужна, ему отдельную детскую пора делать.
Вот оно. Сказано. Вслух, среди бела дня, за кухонным столом, на котором стояли мои же пирожки.
Из комнаты прибежал Тёмка, влез ко мне на колени, потянулся ручонкой к пирожку.
— Бабуля, дай!
Кристина тут же перехватила его руку, сняла с моих колен.
— Тёма, нельзя, тяжёлое. Иди мультик досматривай.
Внук слез, поплёлся в комнату, оглядываясь на меня. А я держала ладонь там, где он только что сидел, на тёплом ещё месте, и слушала, как меня вычёркивают из этой жизни. Спокойно так вычёркивают, по-доброму, для моего же блага.
Дом тот я знала. Родительский, в деревне, восемьдесят километров. Печь, которую год не топили. Колодец во дворе. Удобства на улице. Зимой минус, пока протопишь, как в погребе. Я туда не ездила с похорон отца. И вот туда меня, шестидесятилетнюю, с давлением, на зиму глядя.
— А взнос как же, — спросила я. Спокойно, сама удивилась, до чего спокойно вышло.
— Какой взнос? — Кристина на секунду запнулась. — А, ипотека. Ну это потом разберёмся как-нибудь. Вы не переживайте, Валентина Сергевна, это уже наши заботы.
Наши заботы. То, что я полтора года тащу с пенсии, вдруг сделалось их заботой. Одним словом. Удобно, как она сама же и сказала. Пока удобно.
— К Новому году хотелось бы комнату освободить, — добавила Кристина мягко. — Чтоб до праздников Тёмку перевезти, ёлку ему там поставить. Вы же не против? Вам там и правда лучше будет, честное слово.
Я молчала. Смотрела на сына и ждала. Ждала, что он хоть слово скажет поперёк. Хоть «мам, да ты что, никуда мы тебя не отправим». Хоть пол-словечка. Олег поднял на меня глаза, на одну секунду, и тут же опустил.
— Так лучше будет, мам, — сказал он тихо, в клеёнку. — Правда. Тебе самой там спокойнее.
И отвернулся к окну. А я сидела и думала: вот, значит, как. Дом, который я купила, отдаю под детскую. Пенсию, которой плачу, забываю как сон. А меня отправляют в нетопленый дом, на восемьдесят километров, чтоб не мозолила глаз.
К Новому году. Срок мне дали. Как должнику.
Ночью я опять не спала. Лежала в темноте, в комнате, которую у меня забирали под детскую, и считала. Не обиды на этот раз. Силы. Сколько во мне ещё осталось, чтоб не лечь, не сложить руки, не поехать тихо в нетопленый дом помирать на печи. Считала долго. И выходило, что больше, чем думалось. Куда больше.
────────────────────────
Продолжение следует. Третья часть выйдет 19 июня в 15:07. На дне рождения внука, при полном столе гостей, Валентина услышит про себя то самое слово вслух. И в этот вечер впервые решит за себя сама. Новая часть придёт прямо в вашу ленту подписок. Подпишитесь, чтобы не искать её потом.
← Предыдущая часть · Третья часть →
Откроется в день выхода.