Тёмке исполнялось три, и я с утра пекла ему торт.
«Муравейник», его любимый, со сгущёнкой. Я катала шарики из песочного печенья, обваливала в варёной сгущёнке, складывала горкой, и руки помнили это дело наизусть. Я ведь и Олегу такой пекла, когда ему три стукнуло. Тридцать два года назад, в той ещё, своей кухне. А над всем этим утром висел срок. К Новому году освободить комнату. Уехать в деревню, в нетопленый родительский дом. Полтора месяца мне отмерили, как пайку. И я пекла внуку торт, отсчитывая эти полтора месяца ложками сгущёнки.
Муравейник
Готовила я, как привыкла, на полк. Холодец с вечера поставила, он у меня к утру схватился, прозрачный, хоть газету читай. Оливье нарезала полный таз. Напекла своих пирожков с капустой и с яблоком, хоть Кристина и морщилась, что тяжёлое. Гости же придут, надо, чтоб стол ломился. Меня так мать учила, и её мать так учила: пустой стол хозяйке стыд, последнее выставь, а гостя накорми.
Кристина накрывала в большой комнате. Расставляла бокалы, раскладывала салфетки веером, всё фотографировала на телефон для своих страничек. Меня держали на кухне, при плите. Оно и привычно, я не спорила. Я этот праздник любила готовить больше, чем сидеть за ним. Тёмке три года. Маленький мой человек, ради которого я в этом доме и осталась жить.
Он забегал на кухню каждые пять минут, тащил показать новое.
— Бабуля, смотри, бибика! Мне папа купил!
— Вижу, золотой мой. Хорошая бибика, гоночная.
Я гладила его по тёплой макушке рукой, перепачканной мукой, и под сердцем тянуло. Скоро меня тут не будет. Кто ему «Муравейник» испечёт на четыре года. Кто рожу состроит спросонья, кто обтерёт уксусом, когда температура. Чужая воспитательница в группе на двадцать пять душ. Будет он сидеть там и ждать вечера, как я в детстве ждала. Я эту мысль гнала, а она возвращалась.
Гости
К двум часам набежали гости. Родня Кристины, мать её с отчимом, две подруги с детьми, кто-то из Олеговой конторы. Сразу стало шумно, тесно, нарядно, запахло духами поверх моего холодца.
Стол хвалили. Все хвалили мой стол, наперебой.
— Кристин, ну ты даёшь, наготовила-то!
Кристина скромно улыбалась, не поправляла. Будто это её руки с пяти утра катали шарики и крутили мясорубку. Я смолчала. Мне-то что, мне чужой славы не жалко, не за тем пекла.
А сама подкладывала, подливала, бегала на кухню за горячим, уносила грязные тарелки, меняла приборы. Меня благодарили мимоходом, не поднимая глаз, как благодарят официантку в столовой. «Ой, спасибо, очень вкусно». И тут же дальше про своё, про отпуска да про ремонты. Я и не ждала другого. Я в этом доме давно была не гостья и не хозяйка. Я была руки, которые подают. Села с самого краю, у двери на кухню, чтоб сподручнее вскакивать.
Тёмка сидел на высоком стуле, в бумажном колпачке набекрень, возил торт по щекам и по столу и был совершенно счастлив. Вот ради этого всё и затевалось. Ради этих перепачканных сгущёнкой щёк, ради хохота его заливистого. На него я и смотрела весь вечер, чтоб не смотреть на остальных.
А Кристина в тот день была на взводе. Подливала себе вина, смеялась громче всех, командовала, кому куда сесть. И всё косилась в мою сторону, будто я ей одним своим присутствием весь праздник порчу. Будто я тут лишняя мебель, которую забыли вынести.
Мать её сидела на почётном месте, во главе. При своей-то матери Кристина была шёлковая, ласковая: «мамочка, тебе салатику положить, мамочка, не дует тебе?» Я смотрела на это и думала: вот свою мать она бережёт, обхаживает. А меня в деревню, на остылую печь. Видать, матери бывают разные. Свои и не очень.
Тёмка вдруг слез со стула и протопал через всю комнату ко мне, обхватил за ногу обеими руками.
— Бабуля, посиди со мной.
Я наклонилась погладить его, а Кристина уже тут как тут.
— Тёма, не виси на бабушке, она занята. Иди к ребятам. — И мне, вполголоса, на ухо: — Не приучайте вы его к себе. Ему в сад скоро, отвыкать пора.
Отвыкать. Вот как это теперь называется. Чтоб ребёнок заранее отвыкал от бабки.
Сосед с третьего этажа
В разгар застолья позвонили в дверь. Я пошла открывать, по привычке, раньше хозяев.
На пороге стоял сосед с третьего этажа, Вячеслав Петрович. Вдовец, жил один, я его знала только в лицо да по «здрасьте» в подъезде. Высокий, седой, в чистой выглаженной рубашке, видать, сам себе и гладит. В руках держал коробку, перевязанную ленточкой.
— Валентина Сергевна, здравствуйте. Не вовремя я? Слышу через площадку, веселье у вас. Это Тёмке вашему. Машинка. Он же сегодня именинник, верно я запомнил?
— Верно, — растерялась я. — Спасибо, Вячеслав Петрович. Да вы проходите, у нас стол накрыт.
— Нет-нет, я на минуту, не буду мешать. — Он протянул коробку. — Вы мальца поздравьте от соседа.
Но я затащила его на кухню, отрезала торта, налила чаю. Неловко же, человек с подарком пришёл. Сели мы с ним у окна, говорили о пустом: о том, что зима ранняя в этом году, что лифт опять встал, что картошка подорожала. И вот что меня зацепило. Он со мной разговаривал. Не сквозь меня, не на бегу, а смотрел в глаза и слушал, что я отвечаю. Я уж и забыла, когда меня вот так слушали, не перебивая, не утыкаясь в телефон.
— А сами чего не за столом, Валентина Сергевна? — спросил он. — Праздник же семейный.
— Да мне тут привычней, — улыбнулась я. — На кухне.
Он посмотрел на меня долго, внимательно. Ничего не сказал, только покивал своим мыслям. У него Римма, жена, два года как умерла, я слышала. Остался один в двухкомнатной. И была в нём эта тихая печаль человека, который знает на вкус, что такое пустой дом и тарелка на одного. Он за эту минуту на кухне понял про меня больше, чем вся моя родня за три года. Старики, они друг друга без слов читают.
— Я ведь тоже всё один кукую, — сказал он, отхлёбывая чай. — Сготовлю на одного, поем, и тишина в квартире, хоть вой. С Риммой сорок лет прожили, привык, что живой голос в доме. Теперь радио на кухне не выключаю, чтоб не так пусто было.
Я кивнула. Знакомое дело, радио вместо живого голоса. У меня в комнатке тоже приёмничек по вечерам шептал, пока за стенкой шёл чужой смех.
За столом
А потом случилось то, после чего из дома уходят.
Гости разогрелись, подобрели от вина. Зашёл общий разговор: у кого как с родителями, кто с кем живёт, кто разъехался. Одна подруга Кристины пожаловалась на свою свекровь, что та лезет с советами. И тут Кристину понесло.
— Ой, девочки, не говорите. — Она махнула рукой и кивнула в сторону кухни, откуда я как раз выходила с чайником. — У меня вон своя, при нас живёт. Третий год на нашей шее сидит. И комнату занимает, и на кухне с пяти утра грохочет, спать невозможно. Ну хоть к Новому году в деревню её спровадим. Заживём наконец по-человечески, втроём, своей семьёй.
За столом кто-то хохотнул. Кто-то неловко уткнулся в тарелку. А я стояла посреди комнаты, с чайником в руках, на самом свету, и все на меня смотрели. Кто с усмешкой, кто с жалостью, что хуже усмешки.
На нашей шее. Спровадим. Своей семьёй. А я, выходит, не семья.
Я перевела глаза на сына. Олег сидел багровый, вертел в пальцах вилку, не зная, куда деться. Ну, думаю, сейчас. Сейчас он встанет и скажет. Хоть слово поперёк. Хоть «Кристина, прекрати, это моя мать».
— Кристин, ну хватит уже, — пробормотал он в стол. А потом, чтоб сгладить неловкость, повернулся к гостям с виноватой улыбочкой: — Мам, ну ты чего, не обижайся. Тебе ж самой в деревне лучше будет. Воздух, тишина, огородик. Чего тебе в городе пылью дышать.
И налил себе ещё вина. И отвернулся к гостям, будто меня тут и нет.
Вот и всё. Я не заплакала. Не закричала, не хлопнула чайником об пол, хотя руки чесались. Я молча поставила чайник на стол, повернулась и ушла на кухню. Руки сами взялись за посуду. Стою, тру тарелку под горячей водой, вода аж кипяток, а пальцам не больно. А в голове ясно-ясно, чисто, как в поле после грозы. И ни обиды, ни слёз. Обида, оказывается, тоже кончается, если её три года копить. Осталось одно холодное, спокойное знание. Меня тут нет. И давно нет. Есть бабка, которая удобна, пока удобна.
Я домыла посуду до последней ложки, вытерла, расставила по местам. Руки делали своё, а я вспоминала, как тридцать лет назад так же стояла у раковины в своей кухне, и маленький Олег прибегал, обнимал сзади за пояс, утыкался лбом в спину: «Мам, ты у меня самая лучшая». Когда же он разучился так говорить. В каком году. Я и не заметила, проглядела за стиркой да за плитой.
А за стеной смеялись. Праздник катился дальше, без меня. Как и всё в этом доме давно катилось без меня, хоть руки мои были тут в каждом углу.
Коробка
Гости расходились поздно. Петрович уходил одним из последних, я провожала его в прихожей.
— Валентина Сергевна, — сказал он тихо, зашнуровывая ботинки. — Я слыхал там, за столом. Невольно. Простите старика, не моё это дело. Только вот что. У меня комната стоит пустая, после Риммы. Без толку стоит, я туда и не захожу. Если вам вдруг некуда, вы не стесняйтесь, слышите? Не чужие, чай. Не первый год в одном подъезде здороваемся. Места хватит, и мне веселей.
Я только кивнула, на голос свой не понадеялась. Закрыла за ним дверь, постояла, прижавшись лбом к холодному косяку. Места хватит. Чужой, в сущности, человек сказал мне «места хватит» и «мне веселей». А родной сын отмерял мне нетопленый дом за восемьдесят километров, чтоб с глаз долой.
Ночью, когда все наконец улеглись и квартира затихла, я не спала. Встала тихонько, как привыкла за сорок лет. Достала с антресоли ту самую картонную коробку, с которой три года назад сюда въехала. Пустую теперь.
И стала складывать обратно. Фотографию Гриши в рамке, где он на рыбалке, щурится на солнце. Мамину иконку. Гришины очки в потёртом футляре, я их зачем-то хранила. Тёмкину вязаную шапку, не доделанную, с одним помпоном. А сверху, бережно завернув в кухонное полотенце, синюю миску. Эмалированную, со щербинкой на боку. Ту, в которой сорок лет тесто, и в которой нынче утром был «Муравейник».
Каждую вещь я подержала в руках, прежде чем уложить. С каждой будто попрощалась. Только не с вещами я прощалась. С домом. С тремя годами, которые думала прожить при сыне в любви и покое, а прожила прислугой, которую под Новый год рассчитали.
Села на диван рядом с коробкой. За окном чернота, тот же жёлтый фонарь, тот же иней на машинах, что и в ту ночь, когда я всё услышала. Только во мне за эти недели что-то выпрямилось. Спина, что ли. Или то, что покрепче спины.
Руки у меня не дрожали. Я всё уже решила, пока тарелки мыла. Уеду из этого дома. Только не в деревню, куда меня сватают помирать на остывшей печи. А туда, где чужой человек сказал, что места хватит.
Уйду. Тихо, без слов. И посмотрим, как этот дом постоит без своей старой обузы.
────────────────────────
Продолжение следует. Четвёртая часть выйдет 21 июня в 15:07. Валентина уйдёт тихо, без единого слова упрёка. А через месяц её сын поймёт, на чьих руках держался весь дом. Подпишитесь, и продолжение само вернётся к вам, а не утонет в ленте.
← Предыдущая часть · Четвёртая часть →
Откроется в день выхода.