Оля как раз пробивала в аптеке капли в нос и детский сироп. Перед ней стояла женщина в бежевом плаще, уже недовольная тем, что очередь двигается медленно, а сбоку тянул руку пожилой мужчина с рецептом и повторял:
– Девушка, мне только давление, я быстро.
– Подождите секунду, - сказала Оля и прижала телефон плечом к уху. - Марин, в смысле - заедете?
В трубке было шумно, будто Марина говорила на ходу, одной рукой держа телефон, другой поправляя сумку.
– Ну я ж тебе говорю, мы уже собрались. Я, Сережа и Мишка. Нам тетя Тамара сказала, что у тебя после развода комната пустая, Костя все равно мотается со своей учебой. Мы ненадолго, пока Сережа тут с работой разберется. Ты не переживай, мы компактно.
Женщина в плаще громко вздохнула.
– Мне еще леденцы от горла, - сказала она.
Оля смотрела на экран кассы и не могла сообразить, что пробивать дальше.
– Кто тебе сказал, что можно? - спросила она, уже тише.
– Да господи, Оль, я ж говорю, тетя Тамара. Она сказала, ты не против. Мы детскую кроватку даже не повезем, Мишка с нами ляжет первое время. Там школа развития рядом с твоим домом, я уже посмотрела, и поликлиника. Очень удобно.
Очень удобно.
– Марин, ты меня вообще слышишь? Я не соглашалась.
Мужчина с рецептом уже нервно стучал пальцем по стеклу.
– Девушка, мне плохо стоять.
– Одну минуту, - сказала Оля и в трубку, и ему одновременно.
Марина помолчала, потом в голосе у нее появилась обида, почти искренняя.
– Мы билеты взяли. Сережа с работы уволился. Мишке сказали, что едем. Ты сейчас серьезно? Мы же не навсегда.
– Я сейчас на смене, - сказала Оля. - Я не могу это обсуждать у кассы.
– Ну так дома обсудим. Мы же завтра вечером будем. Ты только маме скажи, чтобы она не волновалась, все нормально.
Оля отключилась раньше, чем Марина договорила. Руки дрожали так, что она дважды не попала по экрану. Женщина в плаще забрала сироп и сказала с раздражением:
– У вас тут все зависло.
– Простите, - ответила Оля.
Мужчине с рецептом она зачем-то дала не тот препарат и заметила это только по его лицу.
До конца смены у нее перед глазами стояла не Марина даже, а фраза: у тебя свободная комната. Так, будто речь шла не о доме, где она каждый день собирает носки сына по углам и сушит белье на веревке у батареи, а о шкафчике в камере хранения.
***
Вечером она позвонила матери прямо из автобуса. На стекле дрожали отражения чужих лиц, пахло мокрыми куртками и дешевой жвачкой.
– Мам, ты что им сказала?
Тамара Ивановна ответила не сразу. Потом с тем своим тоном, которым обычно начинала разговоры, когда заранее считала себя правой:
– А что я должна была сказать? Люди в беде.
– Ты должна была сказать, что это не твоя квартира.
– Оля, не начинай. У Марины ребенок, Сергей без работы, им сейчас тяжело. У тебя комната стоит пустая.
– У меня не пустая комната. Это Костина комната.
– Костя где? На учебе. Все равно его неделями нет.
Оля сжала поручень так, что заболели пальцы.
– Мам, ты слышишь вообще, что говоришь? Нельзя отдавать мой дом без спроса.
– Твой, твой, - быстро сказала Тамара Ивановна. - После развода ты вообще стала какая-то… как будто все вокруг враги. Я думала, хоть полезной семье побудешь, а не будешь сидеть одна в четырех стенах.
Автобус дернулся на повороте, кто-то навалился ей на плечо. Оля молчала секунду слишком долго.
– Я не одна, - сказала она наконец.
– Да ладно, не цепляйся к словам. Ты же понимаешь, о чем я. Не мужик у тебя дома. Места хватает. Не позорь меня перед людьми, я уже сказала, что ты нормальная и не откажешь.
Вот на этом «я уже сказала» ее и заколотило.
– Ты уже сказала? То есть все решили без меня?
– Да что там решать? Поживут и съедут. Ты же не железная дверь, чтоб захлопываться от родни.
Оля отключилась, потому что еще секунда - и она бы начала говорить в автобусе так, как при людях не говорят. А дома оказалось еще хуже.
В комнате Кости на стуле валялось его серое худи, на письменном столе стояла кружка с засохшим чаем, в углу прислоненная к шкафу - гитара без одной струны, которую он все собирался поменять. На полке лежали учебники, в ящике - зарядки, старые билеты, пачка жвачки, которую он прятал «на потом». Ничего там не было пустого. Просто тихо.
Оля села на край его кровати. Матрас пружинисто качнулся. Телефон завибрировал.
От Марины пришло сообщение: «Мы все равно приедем, на месте разберемся».
***
Ночью она почти не спала. Сначала собиралась позвонить Марине еще раз и сказать жестче. Потом решила, что лучше с утра, спокойнее. Потом представила этот разговор и поняла, что Марина уже внутри своей логики: билеты куплены, вещи собраны, ребенок настроен, тетя Тамара разрешила. В этой конструкции Оля была не человеком, а формальностью, которую надо как-нибудь переждать.
Утром они с матерью снова поругались, уже коротко, зло, как ругаются люди, которым не о чем договориться.
– Ты что, правда их ждешь? - спросила Оля, застегивая куртку в прихожей.
– Я жду, что ты не устроишь позор, - ответила Тамара Ивановна. - И хватит делать из комнаты святыню.
– Это не комната. Это мой дом.
– Ой, все. Опять у тебя слова.
Оля ушла на работу с тем чувством, с каким уходят, забыв выключить утюг. Вроде и помнишь, что ничего не сделаешь до вечера, а внутри все равно фонит тревога.
В обед позвонила соседка с площадки, Светка из сорок второй. Та самая, которая обычно знает, кто к кому пришел, но в этот раз голос у нее был не любопытный, а почти испуганный.
– Оль, ты дома, нет?
– Нет, я на работе. А что?
– У тебя тут гости с чемоданами. Твоя мама открыла. Я думала, ты знаешь.
У Оли похолодела спина.
– Какие чемоданы?
– Ну два больших, один детский рюкзачок и самокат. Мужик какой-то, женщина и мальчик. Твоя мама им дверь открыла своим ключом. Я просто… ну мало ли, думаю, вдруг ты не в курсе.
Она уже не дослушала. Подошла к заведующей и впервые за несколько лет попросилась уйти со смены раньше.
– Что случилось?
– Домой надо. Срочно.
Маршрутка тащилась, как назло, через все пробки. На соседнем сиденье девочка ела булочку, крошки сыпались на колготки. Впереди двое мужчин спорили, где раньше сворачивать. Оля держалась за поручень так крепко, что костяшки побелели. Телефон несколько раз звонил - мать, потом Марина, потом опять мать. Она не брала.
Дверь в квартиру была не заперта на второй замок.
Это ударило сильнее всего. Не чемоданы, не голоса, не детский смех из кухни. А то, что дверь просто подалась под рукой, как будто она сама уже здесь лишняя.
***
В прихожей стояли чужие кроссовки, два чемодана - один бордовый, второй темно-синий, с наклейкой «Москва-Курск», детский самокат и коробка с игрушками. На коврике были мокрые следы.
На кухне кипел чайник. Марина резала батон, будто всегда этим занималась именно здесь. Тамара Ивановна раскладывала по блюдцам печенье. Сергей сидел на табурете с таким лицом, будто хотел стать меньше и провалиться сквозь линолеум. Мишка возил машинку по столу и напевал что-то себе под нос.
Все выглядело так, будто самый трудный момент уже позади, а теперь осталась только неловкость, которую надо пережить.
– Оль, ну слава богу, - сказала Марина, как будто Оля опаздывала к собственным гостям. - А мы уже чай поставили. Дорога ужасная, ребенок никакой.
Оля не ответила. Сняла шарф, положила сумку на тумбу и пошла мимо них в комнату Кости.
Там ее и качнуло.
Худи с привычного стула исчезло - его аккуратно сложили и закинули на верх шкафа. Постель была свернута валиком, подушка прислонена к стене. На кровати лежал детский плед с машинками. На столе стояли две баночки с витаминами и стаканчик с карандашами, явно не Костиными. У батареи уже притулили маленькую сумку с детскими вещами.
– Мы аккуратно, - сказала за спиной Марина. - Ничего не выбросили. Просто чтобы Мише было где прилечь.
Оля повернулась так резко, что сама себе показалась чужой.
– Вы уже тронули то, что трогать нельзя было.
Марина заморгала.
– Ну а как? Не в коридоре же вещи держать. Оль, ну не начинай. Мы и так на нервах.
– А я, по-твоему, нет?
В дверях уже стояла Тамара Ивановна.
– Не позорь меня перед людьми, - сказала она тихо, но так, что все услышали. - Они же родные.
Вот именно в этот момент все стало не про неудобство, не про чемоданы, не про ночь-другую. Про то, как именно это устроили: прийти, открыть, расставить, заварить чай и потом требовать, чтобы хозяйка не позорила.
– Родные? - переспросила Оля. - Родные спрашивают.
– Ой, хватит, - отрезала мать. - У ребенка дорога, люди устали, а ты из комнаты трагедию. Ты же одна, тебе что, жалко?
Марина тут же подхватила:
– Мы не навсегда. Нам бы пару недель, максимум. Сергей по собеседованиям поездит, я рядом работу присмотрю. Тут район хороший, садик недалеко...
Оля уставилась на нее.
– Какой садик?
Марина осеклась на полуслове, но было поздно.
– Ну если вдруг... временно...
– Временно вы уже поликлинику посмотрели? - спросила Оля так тихо, что Сергей наконец поднял глаза.
– Марин, не надо, - пробормотал он.
– А что не надо? - вспыхнула Марина. - Мы же не на улицу к ней приперлись. Тетя Тамара все сказала, что можно, что комната пустая.
– Это не пустая комната, - сказала Оля. - Это комната моего сына.
– Да где он, сын твой? - бросила Тамара Ивановна. - На учебе. Еще неделю его точно не будет.
И словно на этих словах кто-то специально повернул ключ в замке.
В прихожей хлопнула дверь.
***
Костя вошел с рюкзаком на одном плече, бледный, в мятой толстовке, с пакетом из аптеки в руке. Он остановился, увидев чужую обувь. Потом перевел взгляд на кухню, на людей, на самокат и пошел в комнату молча, как будто надеялся, что все как-то объяснится само.
Через секунду он стоял в дверях своей комнаты и смотрел на детский плед на своей кровати.
– Мам, - спросил он спокойно, слишком спокойно. - А я где должен спать?
Никто не ответил сразу. Даже Мишка затих.
Оля почувствовала, как в висках стучит кровь.
Тамара Ивановна первая нашлась:
– Ну одну ночь на диване можно. Что такого? Не маленький.
Костя перевел взгляд на нее.
– Бабушка, это моя кровать.
Сказал без грубости. Без крика. Просто как факт. И от этого всем стало особенно неловко.
Марина покраснела.
– Мы же не знали, что он вернется.
– Конечно не знали, - сказал Костя. - Вы вообще много чего не знали.
– Не разговаривай так со взрослыми, - резко бросила Тамара Ивановна.
Оля подняла руку, сама не зная зачем - будто остановить что-то летящее.
– Всё, - сказала она. - Никто здесь жить не будет.
Марина разом сдулась, как человек, который слишком долго держался на одном возмущении.
– Ты сейчас серьезно? С ребенком? После дороги? Да хоть на ночь...
– Нет.
– Оля, - вмешался Сергей, наконец вставая. - Мы правда думали, что вы знаете.
– Вот именно, - сказала она. - Вы думали. А спросить было нельзя?
Марина уже почти плакала, не красиво, не напоказ, а устало, от дороги, от злости, от того, что план разваливался у нее на глазах.
– Мы билеты взяли, Мишку подняли в пять утра, Сережа с работы уволился...
– А я соглашалась? - спросила Оля.
Тамара Ивановна зашипела:
– Я тебе этого не прощу.
– Мам, ты не имеешь право решать за меня, без спроса!
На кухне было так тихо, что слышно стало, как чайник щелкнул, остывая.
Первым шевельнулся Сергей.
– Марин, собирайся, - сказал он. - Пойдем.
– Куда пойдем? - сорвалась она. - Куда, Сереж? С ребенком?
Оля уже достала телефон.
– Я вызову вам такси до гостиницы у вокзала. Там недорого, чисто.
Марина уставилась на нее.
– Ты могла хотя бы на ночь...
– Вы могли хотя бы спросить.
***
Собираться они начали вроде быстро, но все равно унизительно долго. Детские машинки опять зашуршали в коробку. Плед с машинками Марина свернула так резко, будто он был виноват. Сергей молча застегивал чемодан. Мишка капризничал, потому что хотел пить и спать.
Костя отошел к окну и стоял там с лицом человека, который слишком рано увидел, как родственники умеют входить в чужую жизнь как к себе домой.
В прихожей Марина сказала уже тише, почти без злости:
– Мы правда не думали, что ты так.
Оля держала дверь открытой.
– Я тоже не думала, что вы так.
Сергей взял чемоданы.
– Извините, - сказал он. Не Оле даже, а как будто в воздух.
Такси приехало быстро. Оля донесла вниз пакет и коробку с игрушками, потому что Мишка ныл и Марина не справлялась с сумками. Это было почти абсурдно: выставлять людей и одновременно помогать им грузить вещи. Но именно так оно и бывает в жизни - не чисто, не красиво, а с пакетом в руке и обидой, которую некуда положить.
Когда машина уехала, Тамара Ивановна не ушла сразу. Она вернулась на кухню, села у окна и заплакала. Не громко. По-стариковски, с возмущением.
– Мне теперь стыдно перед родней, - сказала она, не глядя на дочь. - Что я скажу?
Оля вошла в комнату Кости, сняла с кровати детский плед и сложила его вчетверо. Под ним была его простыня, мятая, знакомая, с синими полосками.
– А мне перед сыном было бы стыдно, если бы я промолчала, - ответила она из комнаты.
Тамара Ивановна встала не сразу. Еще посидела, посмотрела в окно, потом прошла в прихожую. Шуршал плащ, звякал в сумке телефон.
– Черствой ты стала, дочка - сказала она у двери.
Оля не пошла провожать.
Через минуту хлопнула дверь.
***
Костя тем временем достал свое худи с верхней полки шкафа, вернул на стул, сел на кровать и начал есть бутерброд, который сделал себе сам. Ел прямо над тарелкой, чтобы не крошить на одеяло, как всегда. Пакет с лекарствами лежал рядом.
– Ты чего приехал раньше? - спросила Оля, садясь на край стола.
– Температура была. Нас с практики отпустили. Я хотел сюрпризом.
Он сказал это и криво усмехнулся. Оля почувствовала такую усталость, будто весь день таскала на себе шкафы.
– Мам, - сказал Костя через минуту. - А если бы я не приехал?
Она не ответила сразу. Только разгладила ладонью тот самый детский плед, который все еще держала на коленях.
– Не знаю, - сказала наконец. - Но хорошо, что приехал.
Он кивнул и доел бутерброд.
На кухне на столе лежал материн ключ. Обычный, на старом металлическом кольце, с вытертым кусочком красной изоленты. Наверное, Тамара Ивановна выложила его, пока ждала такси, молча и демонстративно, как кладут заявление.
Оля взяла его двумя пальцами, открыла ящик с кухонными полотенцами и положила внутрь. Не на видное место, не как трофей. Просто чтобы больше не болтался чужой властью в прихожей.
Потом поставила чайник, вылила в раковину недопитый чужой чай, собрала крошки со стола и только тогда заметила, как в квартире стало тихо.
Не пусто.
Именно тихо.
Из комнаты Кости доносилось, как он открывает ящик стола, двигает тетради, ворчит себе под нос на заевшую молнию рюкзака. Обычные домашние звуки, которые днем почти вытеснили чужие голоса и чемоданные колесики.
Оля домыла чашки, вытерла стол, подошла к двери комнаты сына и притворила ее чуть плотнее, чтобы из коридора не тянуло.
– Мам, - позвал Костя.
– Что?
– Если еще кто-то решит, что у нас свободно... ты мне сначала скажи, ладно?
– Сначала мне пусть скажут, - ответила она.
– Ну да, - отозвался он.
Она постояла секунду в дверях, потом вернулась на кухню, выключила свет и задвинула ящик с ключом до конца.