Валентина Петровна сидела на кухне. За окном уже стемнело, фонарь во дворе мигал, будто у него самого начался нервный тик. На столе остывал недопитый чай в гранёном стакане, рядом лежала замусоленная пачка валерьянки и раскрытая трудовой книжка. Она смотрела на мобильный телефон, который лежал на выцветшей клеёнке, и вытирала слёзы кончиком вязаного платка.
Телефон завибрировал. На экране высветилось: «Банк. Входящий вызов».
— Алло? — голос Валентины Петровны дрожал, как осиновый лист на ветру.
— Валентина Петровна? Это служба безопасности банка. Ваша заявка на кредит в два миллиона рублей одобрена. Подтвердите личные данные для финального оформления.
— Какой кредит?! — она вскочила со стула так резко, что стакан опрокинулся, и чай разлился по клеёнке коричневой лужицей. — Я ничего не оформляла! У меня пенсия — двенадцать тысяч!
— Но заявка подана с вашего номера, по вашему голосу. Система узнала вас. Всё легально, подпись электронная. Вы не брали в прошлом месяце займ на пятьсот тысяч?
— Ничего я не брала! — закричала она в трубку, и крик этот вышел хриплым, почти старческим, хотя внутри всё кипело молодым отчаянием. — Я вообще кредитами не пользуюсь! У меня карты нет!
— Странно, — голос в трубке стал холоднее, почти равнодушным. — Тогда, вероятно, мошенничество. Рекомендую обратиться в полицию. До свидания.
Трубка пикнула. Валентина Петровна осталась одна на кухне, накрытая тишиной, которая вдруг стала плотной, как вата. Два миллиона. Где взять два миллиона? У неё на сберкнижке от силы тридцать тысяч — похоронные, на чёрный день. Квартира — вот что у неё есть. Двушка в хрущёвке, с сервантом, с антресолями, с запахом пирогов и старости.
— Господи, да за что ж мне такое? — прошептала она, глядя в потолок, где уже много лет трещина напоминала карту неизведанной страны.
Она не знала тогда, что это только начало. Что через минуту в дверь позвонят, и на пороге появится заплаканная Катя с ноутбуком под мышкой. И что ноутбук этот перевернёт всё, что Валентина Петровна знала о своей жизни за последние тридцать лет.
Но это случится позже. А сейчас — неделей раньше. Когда всё только начиналось.
За неделю до звонка из банка
— Бабуль, ну сколько можно? — Катя стояла посреди комнаты, уперев руки в бока. На футболке с «Королём и Шутом» красовалось изображение вампира, дреды свисали на лицо, из ушей торчали наушники. — Этот сервант ещё советскую власть помнит. Давай я тебе новый куплю с Авито? Там сейчас такие стильные, с подсветкой...
— Молчи, — Валентина Петровна доставала из недр полированной стенки пыльные тарелки, вытирала их тряпкой и перекладывала в картонную коробку. — Это память. Свекровь за ним ухаживала, как за ребёнком. Каждый день полировала, каждую статуэтку дышала.
— Дышала? — Катя скривилась. — Фу, бабуль.
— Не дышала в прямом смысле, а сдувала пылинки. Раиса Степановна была женщиной строгой, но хозяйственной. После её смерти я так и не решилась перебирать. А теперь вот... старая уже, надо порядок навести. Вдруг помру скоро, тебе же разбирать.
— Не говори так, — Катя подошла и обняла бабушку за плечи. — Ты у меня ещё всех переживёшь.
— Дай-ка сюда вон ту фигурку, — Валентина Петровна кивнула на верхнюю полку, где стояла фарфоровая «Гимнастка» — девушка в купальнике с поднятой ногой, застывшая в вечном прыжке. — Самый ценный экземпляр. Свекровь никому трогать не давала.
Катя встала на табуретку, потянулась к статуэтке. Пальцы коснулись холодного фарфора.
— Странная она какая-то, — сказала Катя, снимая фигурку. — Тяжёлая слишком для такого размера. И трещина тут...
— Какая трещина? — Валентина Петровна надела очки, которые вечно сползали на кончик носа. — Не было никакой трещины. Раиса Степановна её в хрустальный шкаф ставила, никому...
— Бабуль, смотри.
Катя повернула статуэтку вверх дном. В основании, там, где обычно бывает полая пустота или клеймо завода, зияло небольшое отверстие. А из отверстия торчали два тонких проводка.
— Что это? — шёпотом спросила Катя.
Валентина Петровна взяла фигурку в руки. Поднесла к свету. Внутри, сквозь трещину, виднелась не просто пустота. Там что-то блестело. Металлическое. С катушками и крошечными деталями, похожими на муравьиные яйца.
— Осторожно, — сказала она. — Кажется, оно того... хрупкое.
Катя вытащила из рюкзака маленькую отвёртку — вечно у неё в сумке какой-то инструментарий, «на всякий случай», как говорит. Аккуратно поддела край трещины. Фарфор хрустнул, и верхняя часть статуэтки отделилась от основания.
Внутри лежало устройство. Маленькое, размером со спичечный коробок, но начинённое микросхемами, проводками, крошечным динамиком и ещё чем-то, похожим на антенну.
— Это жучок, — выдохнула Катя. — Бабуля, это настоящий радиожучок! Как в шпионских фильмах!
— Не выдумывай, — Валентина Петровна отшатнулась, будто фигурка могла укусить. — Откуда в советском серванте жучки?
— А вот откуда. Смотри, — Катя уже подключила устройство к своему ноутбуку через какой-то переходник, который достала из недр рюкзака. — Да тут передатчик, понимаешь? Он же работал. И, похоже... работает до сих пор.
— Не может быть. Старые вещи, всё сломалось уже давно...
— Нет, бабуля. Смотри экран.
Ноутбук пискнул. Катя открыла программу, которую Валентина Петровна не понимала: какие-то графики, частоты, полосы. Красные и зелёные линии прыгали, как сердечный ритм у больного.
— Это спектроанализатор, — сказала Катя. — Я его для лабораторных скачала. Смотри, видишь три пика?
— Я ничего не вижу, Катюш. У меня с глазами плохо.
— Слушай тогда. Передатчик активен. Он передаёт сигнал. И, судя по всему, на три разных приёмника. Три неизвестных устройства сейчас слушают твою квартиру. В реальном времени.
Валентина Петровна села на табуретку, на которой только что стояла внучка. Ноги подкосились.
— Кто? — спросила она. Голос стал тонким, как нитка. — Кто нас слушает?
— Я не знаю, — Катя закусила губу. Краска на её лице медленно сменялась с розовой на серую. — Я могу попробовать определить… примерно. По частоте. По силе сигнала. Но для этого надо, чтобы передатчик работал.
— Пусть работает, — твёрдо сказала Валентина Петровна. В её голосе вдруг прорезались стальные нотки, которых Катя никогда раньше не слышала. — Хотят слушать — пусть слушают. Мы их самих теперь послушаем.
Катя удивлённо подняла брови.
— Бабуля, ты чего?
— А того. Тридцать лет я жила в этой квартире. Муж у меня умер, свекровь умерла, а жучок — живой. Значит, это неспроста. Значит, кто-то очень хотел знать, о чём я говорю. С кем сплю. Что ем. — Она посмотрела на портрет Виктора на стене. — Может, и Витя… не просто так рядом со мной оказался.
— Бабуля, ты сейчас паранойю разгонишь.
— А может, и не паранойю. — Валентина Петровна встала, подошла к серванту, провела рукой по полированной крышке. — Поможешь мне всё тут перетрясти? Вдруг ещё сюрпризы найдутся.
Они перерыли сервант за три часа. Под двойным дном ящика для столовых приборов нашли ещё один жучок — старее, без проводов, на батарейке, которая давно села. За фарфоровыми чашками, в самом углу полки, обнаружили маленькую коробочку с надписью «Радиодетали» — а внутри лежали аккуратно свёрнутые листки бумаги, исписанные шифром.
— Это что, тайнопись? — Катя вертела листок в руках. — Бабуля, ты это… в шпионов играла?
— Господь с тобой, — перекрестилась Валентина Петровна. — Я всю жизнь в школе математику преподавала. Какие шпионы?
— А вот какие. Смотри, цифры, потом буквы, потом снова цифры. Похоже на кодовые сообщения.
— Дай сюда.
Валентина Петровна взяла листок. Пальцы её дрожали, но глаза уже не плакали — они горели каким-то странным, почти хищным огнём. Она учила математику сорок лет. Шифры, коды, подстановки — это было её родное.
— Оставь мне это на вечер, — сказала она. — Я посмотрю.
— Бабуля, может, в полицию?
— В полицию? — Валентина Петровна усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — А что я им скажу? У меня в статуэтке жучок, который работал неизвестно сколько лет? Они меня за сумасшедшую примут. Или, ещё хуже, сами начнут проверять. Нет, сначала сами узнаем, кто это сделал и зачем.
На следующее утро Валентина Петровна проснулась от того, что в дверь кто-то громко и требовательно стучал. Не звонок — именно стук. Кулаком.
— Открывайте! Полиция!
Она накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок. За дверью стояли двое: участковый Иван Петрович, которого она знала много лет, и молодой парень в форме, которого она видела впервые.
— Доброе утро, Валентина Петровна, — сказал участковый, когда она открыла. — У вас тут заявление было? О мошенничестве?
— Какое заявление? Я ничего не писала.
— А к нам ночью поступил сигнал. Ваш номер. Говорили, что вас взломали, что неизвестные оформляют кредиты.
— Я ничего не… — начала она, а потом осеклась. Повернулась к комнате, где на столе всё ещё лежала статуэтка «Гимнастка» с выпотрошенным нутром. — Заходите, — тихо сказала она.
Участковый прошёл на кухню, сел на табурет, снял фуражку. Молодой парень остался стоять у порога, оглядывая комнату цепким, профессиональным взглядом.
— Валентина Петровна, — начал Иван Петрович, понизив голос, — вы одна живёте?
— С внучкой. Катя ушла в институт.
— Кто ещё бывает в квартире?
— Никто почти. Соседка заходит иногда. Подруга Людмила. Больше никого.
— А ключи? У кого есть ключи от вашей квартиры?
— У меня. И у Кати. И… — она замялась. — У свекрови были, но она умерла десять лет назад. Муж умер, царство небесное. Больше ни у кого.
Участковый переглянулся с молодым. Тот кивнул и отошёл к серванту, принялся рассматривать статуэтки.
— А можно? — спросил он, показав рукой на сервант.
— Смотрите, — ответила Валентина Петровна. Сердце её билось где-то в горле.
Молодой парень аккуратно, белыми перчатками, взял с полки статуэтку «Доярку». Заглянул внутрь. Поставил на место. Взял «Собачку». Потом «Гимнастку».
— Это что? — спросил он, заметив трещину.
— Разбилась, — слишком быстро ответила Валентина Петровна. — Уронила вчера при уборке.
— Жалко, — сказал парень, но взгляд его стал жестче. Он поставил статуэтку на место и вернулся к участковому. — Иван Петрович, тут такое дело…
— Выйдем, — сказал участковый и вышел в коридор, шептаться с молодым.
Валентина Петровна осталась на кухне одна. Она слышала обрывки фраз: «передатчик», «старый», «может, из прошлого», «проверить надо». Через минуту они вернулись.
— Валентина Петровна, — участковый выглядел растерянным, чего раньше никогда не бывало. — Вы не знаете, не было ли в вашей квартире… раньше… посторонних людей? Может, муж ваш кого-то приводил? Или свекровь?
— Не было, — твёрдо сказала она. — Мы жили тихо.
— Хорошо. Мы проверим. А пока… — он достал из кармана визитку. — Если что-то странное заметите, звоните сразу. По любому поводу.
Они ушли. Валентина Петровна закрыла дверь на все три замка, задвинула щеколду, которую ставила только на ночь. Потом вернулась на кухню, села, и руки у неё затряслись уже по-настоящему.
Она взяла телефон, набрала Катю.
— Катюш, ты можешь сейчас приехать? Тут такие дела…
— Бабуля, у меня пара через десять минут.
— Бросай всё. Это важнее.
Катя приехала через сорок минут, запыхавшаяся, с ноутбуком под мышкой.
— Что случилось?
— Участковый был. Двое. Они что-то знают про жучок.
— Откуда?!
— Не знаю. Но молодой тот… он сразу к серванту пошёл. Будто знал, куда смотреть. — Валентина Петровна посмотрела на внучку. — Катя, а ты уверена, что твои хакеры — это надёжные люди?
— Относительно, — Катя пожала плечами. — Один парень из универа, второй — с форума. Они мне помогли определить, что сигнал идёт на три адреса. Один — в другом городе. Второй — здесь, в районе. А третий… третий вообще странный.
— Какой странный?
— Слушай. — Катя открыла ноутбук, вывела на экран карту. — Красная точка — это наш дом. Зелёные — приёмники. Видишь, один почти рядом, в соседнем доме, но он не стабильный. Он включается и выключается. Как будто человек носит приёмник с собой.
— Маньяк какой-то? — прошептала Валентина Петровна.
— Бабуль, хватит паниковать. Может, это просто любопытный сосед, который поймал частоту и слушает из интереса.
— Сорок лет слушает?!
— Ну, может, не сорок. Передатчик могли перепрошить недавно. Старый-то, может, и не работал, а потом его кто-то заново активировал.
Валентина Петровна встала, подошла к окну. За стеклом — двор-колодец, качели, лавочка с бабушками. Соседний дом — в двадцати метрах. В одном из окон, четвёртый этаж, напротив, горел свет.
— А может, и не сосед, — сказала она. — Может, кто-то из своих.
— Бабуля, ты кого подозреваешь?
— Никого. И всех. — Она повернулась к Кате. — Давай-ка сядем и спокойно подумаем. Кто знал про статуэтку? Кто мог её трогать? Раиса Степановна умерла. Виктор умер. Остались… я, ты и Людмила.
— Людмила? — Катя удивилась. — Твоя же лучшая подруга!
— Знаю. Поэтому она и в списке. — Валентина Петровна села на стул, взяла в руки вязанье — так ей легче было думать, пальцы привычно перебирали спицы. — Людмила всегда знала всё про всех. И в гости приходила часто. И на кухне сидела подолгу. И расспрашивала… а что ты делала, а что говорила, а что думаешь. Я думала, это просто дружба.
— А что, если нет?
— А что, если нет, — эхом повторила Валентина Петровна.
В этот момент в дверь позвонили. Не стук. Звонок. Обычный, дребезжащий, советский.
Валентина Петровна подошла к глазку. За дверью стояла Людмила, в своём ярко-синем пальто, с пакетом в руках.
— Валя, открывай, я пирожков принесла!
Валентина Петровна открыла дверь.
— Здравствуй, Люда.
— Здравствуй, родная. Ой, а ты чего такая бледная? Кать, привет! — Людмила прошла на кухню, поставила пакет на стол, засуетилась. — На вот, с капустой, с яйцом, как ты любишь. Я с утра напекла.
— Спасибо, — сухо сказала Валентина Петровна.
— Что-то ты не в духе. Случилось что?
— Случилось. — Валентина Петровна села напротив подруги, сложила руки на груди. — Люда, ты у меня давно спрашивала, помню ли я своё прошлое. Про институт, про стройотряд, про семьдесят пятый год.
Людмила замерла. Пирожок, который она доставала из пакета, повис в воздухе.
— И что? — спросила она, и голос её чуть-чуть дрогнул.
— Помню я не всё. А ты, кажется, помнишь больше меня. Просветишь?
Катя стояла в дверях, скрестив руки на груди. Ноутбук на столе был открыт, и зелёный индикатор программы мигал в такт её дыханию.
Людмила положила пирожок обратно в пакет. Посмотрела на Валентину Петровну долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты что-то нашла, — сказала она. Не вопрос — утверждение.
— Нашла.
— Статуэтку?
— Да.
— Гимнастку?
— Ты знала.
Людмила опустила глаза. Руки её, покрытые старческими пигментными пятнами, тряслись.
— Валя, выслушай меня. Это было давно. Я не хотела тебе зла.
— А что ты хотела?
— Я хотела… — Людмила вздохнула. — Я тебе всё расскажу. Но не здесь. И не сейчас. Дай мне время.
— Время на что? Чтобы ты ушла и предупредила тех, кто тебя послал?
— Никто меня не посылал! — Людмила вдруг заплакала, громко, по-бабьи, вытирая слёзы рукавом пальто. — Это всё Раиса Степановна! Она заставила! Она сказала, что если я не буду следить за тобой, она меня с работы выгонит, а я тогда одна с двумя детьми была!
— Следить? — голос Валентины Петровны стал холодным, как лёд. — Ты за мной следила?
— Я просто рассказывала ей, о чём ты говоришь, куда ходишь, с кем видишься. Я не знала про жучки! Правда, не знала!
— А про Виктора знала?
Людмила замолчала.
— Отвечай! — крикнула Валентина Петровна, и кот Тихон, спавший на подоконнике, испуганно спрыгнул и убежал в коридор.
— Про Виктора… я догадывалась, — тихо сказала Людмила. — Но он тебя любил. Это точно. Он тебя очень любил.
— И при этом каждый наш разговор записывал.
— Он не записывал. Он просто… слушал.
— Для кого?
— Для Раисы Степановны. А она… — Людмила снова заплакала. — Я не знаю, для кого она. Для партии, наверное. Она же была в горкоме. Валя, прости меня, ради бога, прости, если можешь.
Валентина Петровна смотрела на подругу, которая плакала перед ней, и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Стеклянной, холодной пустоты внутри.
— Уходи, — сказала она. — Прямо сейчас.
— Валя…
— Уходи, Люда. Пока я полицию не вызвала.
Людмила встала, вытерла слёзы, накинула пальто. У двери она обернулась.
— Береги себя, — сказала она. — Тот, второй… тот, который здесь… он страшный. Я слышала его голос один раз. Раиса показывала мне записи. Он… он не похож на человека.
— Что значит «не похож на человека»? — спросила Катя, но дверь уже захлопнулась.
В квартире повисла тишина. Только часы на стене тикали, отмеряя секунды, которых у Валентины Петровны оставалось всё меньше.
Катя подошла к ноутбуку, пощёлкала мышью.
— Бабуля, смотри. Пока Людмила была здесь, один из сигналов стал сильнее. Гораздо сильнее. Тот, который из соседнего дома.
— Значит, он не уходил. Он всегда был рядом.
— Похоже на то.
Валентина Петровна взяла в руки телефон. На экране — пропущенный звонок от неизвестного номера. Она не слышала звонка, пока ругалась с Людмилой.
Она нажала на «прослушать голосовое сообщение».
Из динамика донёсся глухой, тягучий голос. Мужской, но какой-то… неправильный. Словно человек специально говорил шёпотом, и в этом шёпоте слышалась улыбка. Не добрая. Другая.
«Валентина… Какая ты молодец. Нашла. А я думал, никогда не найдёшь. Я уж хотел тебе подсказать. Но ты сама. Умница. Я слушаю тебя уже… ох, сколько же лет? Ты ещё молодой была, косички носила. Помнишь, как ты на лавочке песни пела? «Катюшу»? Я тогда ещё подумал — вот она, настоящая. Такую никому не отдам».
Катя побелела. Валентина Петровна выронила телефон из рук.
— Бабуля, это он? Тот, второй?
— Он, — прошептала Валентина Петровна. — Это он.
На следующий день она пошла в банк.
Отделение было в пяти минутах ходьбы, в старом здании с колоннами, где когда-то был Дом культуры, а теперь — пластиковые вывески и турникет. Валентина Петровна подошла к операционистке — молодой девушке с идеальным макияжем и уставшими глазами.
— Здравствуйте. Я по поводу кредита.
— Ваш паспорт и СНИЛС, пожалуйста.
Валентина Петровна протянула документы. Девушка что-то вбила в компьютер, и лицо её изменилось. Стало напряжённым, почти испуганным.
— Валентина Петровна… у вас оформлен онлайн-кредит на два миллиона рублей. Выдача была три дня назад. Деньги переведены на карту физического лица.
— Какого лица? — спросила Валентина Петровна, хотя голос уже не слушался её.
— Мы не можем разглашать…
— Какого?! — закричала она. В отделении стало тихо. Все обернулись.
— Мы вынуждены попросить вас покинуть помещение, если вы будете повышать голос.
— У меня пенсия двенадцать тысяч! — закричала Валентина Петровна ещё громче. — Откуда у меня два миллиона?! Вы что, смеётесь надо мной?!
Подошёл охранник — молодой парень в форме, с переговорным устройством.
— Женщина, успокойтесь.
— Не успокоюсь! Это мошенники! Я не брала никакого кредита!
В этот момент её телефон завибрировал. Она посмотрела на экран. Неизвестный номер. Тот же, что вчера.
Она нажала «ответить».
— Валентина… — раздался тот самый глухой, тягучий голос. — Не плачь. Я слышу тебя. Ты не одна. Я приду. Мы давно знакомы. Ты просто пока не знаешь моего лица.
В мире всё поплыло. Пластиковая стойка, испуганное лицо операционистки, охранник, который что-то говорил в рацию, — всё это вдруг стало далёким-далёким, как в конце тоннеля.
— Откуда вы знаете… — прошептала она, но слова уже не складывались.
Она упала. Не больно — кто-то подхватил её за секунду до удара об пол. Последнее, что она увидела, — склонившееся лицо охранника, который тряс её за плечо:
— Женщина! Женщина, вам плохо? Скорую!
А потом — темнота.
Очнулась она уже дома. На диване, под шерстяным одеялом. Катя сидела рядом, бледная, с красными глазами.
— Бабуля, ты меня напугала, — сказала Катя, когда Валентина Петровна открыла глаза. — Врач сказал, давление. Оно у тебя двести на сто было.
— Кредит? — спросила Валентина Петровна.
— Есть такой. Я уже звонила в банк, в полицию. Они сказали, будут разбираться. Но, бабуля, всё серьёзно. Они использовали твой голос. У них есть запись, где ты подтверждаешь все операции.
— Откуда у них запись?
— С того самого жучка, — Катя посмотрела на ноутбук. — Я проверила. Передатчик передавал данные на сервер в другой город. У них там целая база. Записи за несколько месяцев. Они знают всё: твой паспорт, прописку, ИНН, снилс, даже ответы на секретные вопросы. Вопрос «девичья фамилия матери» — ты же говорила это вслух, когда соседка Зина заходила и спрашивала про родословную.
Валентина Петровна закрыла глаза.
— Я вспомнила, — сказала она. — Месяц назад кто-то звонил и представлялся банком. Говорил, что моя карта заблокирована, и надо назвать коды из смс. Я не назвала. Но я назвала… девичью фамилию. И кличку кота. Этого хватило.
— Этого хватило, чтобы восстановить доступ к твоему аккаунту на «Госуслугах», — подтвердила Катя. — А оттуда — рукой подать до кредитов. Бабуля, они не просто жучок слушали. Они твою жизнь слушали. Твои разговоры с подругами, с врачом, со мной. Они знают, когда ты спишь, когда ешь, когда выходишь в магазин. Они знают всё.
— И тот, второй… — Валентина Петровна открыла глаза. — Он тоже всё знает.
— Он знает даже больше, — тихо сказала Катя. — Я проверила. Приёмник в соседнем доме — он не просто принимает сигнал. Он ещё и записывает. И хранит. У него архив за много лет. Я не знаю, откуда у него старые записи, но… бабуля, там твой голос двадцатилетней.
— Не может быть.
— Может. Я один файл послушала. Ты там на лавочке поёшь «Катюшу». И кто-то рядом дышит. Тот, кто записывает.
Валентина Петровна села на диване. Голова закружилась, но она удержалась.
— Катя, — сказала она. — Закрой дверь на все замки. И окна проверь. И шкафы. Вдруг он уже здесь.
— Бабуля, ты чего? Какие шкафы? Он не может здесь быть.
— А ты проверь.
Катя вздохнула, но послушалась. Прошла по квартире, заглянула в кладовку, в спальню, в ванную. Всё было чисто.
— Никого, — сказала она, вернувшись на кухню.
— А под кроватью?
— Бабуля!
— Ладно, ладно. — Валентина Петровна взяла в руки вязанье — спицы с недовязанным носком. Пальцы дрожали. — Садись, рассказывай, что ещё выяснила.
Катя села напротив, положила перед собой ноутбук.
— Я подключила свой ноутбук к его приёмнику. Не напрямую, конечно, через один сервер, чтобы меня не засекли. И увидела кое-что странное.
— Что именно?
— У него на компьютере есть папка с твоим именем. «ВП». Там фотографии. Старые. Ещё с семидесятых.
— Откуда у него фото?
— Не знаю. Может, из личных дел? Если он из спецслужб… — Катя замолчала, потому что увидела, как бабушка побледнела ещё сильнее. — Бабуля, давай я вызову полицию?
— Нет. — Голос Валентины Петровны был твёрдым, несмотря на дрожь. — Полиция придёт, всё обыщет, а он уйдёт. Он же слышит нас. Он уже знает, что я нашла жучок. Он знает, что Катя подключилась к его приёмнику. Он знает, что мы говорим сейчас.
— Господи, — прошептала Катя. — Он же прямо сейчас слушает.
— Да. — Валентина Петровна подняла глаза к потолку, будто пыталась разглядеть там невидимое ухо. — Ты слышишь меня? Да, я знаю. Ты думаешь, что знаешь меня. Но ты не знаешь главного. Я всю жизнь прожила под колпаком. Я научилась ждать. Я научилась слушать. А теперь послушай меня ты.
В динамике ноутбука вдруг что-то щёлкнуло. Тишина. А потом тот самый голос — глухой, тягучий, с той самой улыбкой, от которой стынет кровь:
«Слушаю, Валентина. Всегда слушаю. И никогда не перестану».
Катя захлопнула ноутбук. Руки её тряслись так сильно, что она едва попала пальцем в кнопку.
— Бабуля, он нас слышит через ноутбук.
— Нет, — сказала Валентина Петровна. — Он слышит нас через микрофон, который всё ещё в серванте.
Она встала, подошла к серванту, достала статуэтку «Доярку». Та самая, на которую странно посмотрел молодой полицейский.
— Доярка, — сказала она. — Я о тебе и не знала.
Она разбила статуэтку об пол. Фарфор рассыпался на мелкие осколки, и внутри, в пыли, лежал ещё один жучок. Новый. С wi-fi антенной. С мигающим красным глазком.
— Это не старый, — сказала Катя. — Этот поставили недавно. В этом году.
Валентина Петровна наступила на жучок ногой. Раздавила, как клопа.
— Теперь не услышит, — сказала она.
Но в глубине души она уже знала, что ошибается.
Ночью она проснулась от звука. Кто-то ходил по лестничной клетке. Не сосед, не почтальон, не пьяный жилец с третьего этажа. Это были медленные, тяжёлые, размеренные шаги. Они приближались.
Топ-топ. Пауза. Топ-топ. Пауза.
Валентина Петровна села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало так громко, что казалось, этот стук слышен на всю квартиру. Она посмотрела на Катю — внучка спала на раскладушке рядом, завернувшись в плед, наушники выпали из ушей, по лицу скользила тень от уличного фонаря.
Шаги остановились.
Прямо напротив её двери.
Тишина. Мёртвая, густая, липкая тишина, какой не бывает в обычных домах, где всегда что-то гудит, капает, скрипит. Здесь не гудело ничего. Даже холодильник, казалось, затаил дыхание.
Валентина Петровна на цыпочках подошла к входной двери. Прильнула к глазку.
Там, за дверью, в тусклом свете лампы, которая никогда не выключалась на лестничной клетке, стоял человек.
Она не видела лица — он стоял вполоборота, опустив голову. На нём была тёмная куртка с поднятым воротником, капюшон натянут на голову. Обычный силуэт. Таких сотни в их микрорайоне.
Но что-то в том, как он стоял, было неправильным. Слишком неподвижно. Слишком прямо. Словно не человек, а манекен, которого кто-то поставил напротив её двери и забыл.
Он не шевелился. Не дышал, насколько можно было разглядеть. Просто стоял.
Валентина Петровна отпрянула от глазка. Сердце её, казалось, сейчас выпрыгнет из груди, пробежит по коридору, проскочит под дверью и упадёт прямо ему в руки — тёплое, трепещущее, живое.
Она хотела разбудить Катю, но почему-то не могла пошевелиться. Ноги приросли к полу. Руки онемели. В горле застрял крик, который никак не выходил наружу.
Она снова посмотрела в глазок.
Человек повернул голову.
И посмотрел прямо на неё.
Валентина Петровна замерла. Она знала, что через глазок её не видно — так ей всегда говорили. Там специальное стекло, расширяющее обзор, но не дающее увидеть того, кто смотрит изнутри.
Но он смотрел именно туда. Прямо в точку, где за дверью стояла она.
И вдруг — улыбнулся.
Не широко, не радостно. Кончиками губ. Так улыбаются люди, которые знают то, чего не знаешь ты.
Он медленно поднял руку — в сером рукаве, с бледными, почти прозрачными пальцами — и приложил указательный палец к губам.
«Тссс».
А потом шагнул в сторону и исчез в темноте лестничного пролёта.
Шаги зазвучали снова. Топ-топ. Пауза. Топ-топ. Пауза. Вниз. Вниз. Вниз. Затихая, удаляясь, растворяясь в ночной тишине города, где фонарь мигал за окном, где спала внучка на раскладушке, где в разбитой статуэтке лежали осколки фарфора, а в серванте, в самой дальней полке, за стопкой старых журналов «Работница», еле слышно и совершенно невидимо, мигал маленький красный огонёк.
Третий жучок.
О котором она ещё не знала.
Валентина Петровна отошла от двери. Села на пол, прямо в коридоре, прислонившись спиной к стене. Кот Тихон подошёл, потёрся о её ногу, заурчал.
Она погладила кота дрожащей рукой.
— Тихон, — прошептала она. — Ты хоть меня не предашь.
Кот мурлыкнул громче. А в углу коридора, в старой розетке, которую никто не трогал с девяностых годов, чуть слышно — так, что уловило бы только самое чуткое ухо — треснуло реле.
И красный огонёк зажёгся снова.
***
Ночь не кончалась. Валентина Петровна сидела на полу в коридоре, прижавшись спиной к стене, и смотрела на дверь. Кот Тихон устроился у неё на коленях, свернулся калачиком и урчал, пытаясь своим тёплым комочком успокоить хозяйку. Но ничто не могло успокоить ту дрожь, которая поселилась внутри — не в мышцах, не в руках, а глубоко под рёбрами, там, где, наверное, живёт страх.
Шаги за дверью затихли уже давно. Минут двадцать назад, а может, и все сорок — она потеряла счёт времени. Но она всё ещё слышала их. Внутри. Как эхо, которое никак не желает затихать.
Топ-топ. Пауза. Топ-топ. Пауза.
— Бабуля? — раздался сонный голос Кати из комнаты. — Ты чего на полу?
— Ничего, Катюш. Иди спи.
— А сама?
— Я сейчас.
Катя вышла в коридор, щурясь от тусклого света ночника, который горел на кухне. Увидела бабушку, сидящую на полу, и сразу проснулась.
— Что случилось? — спросила она, подбегая и приседая рядом.
— Ничего. — Валентина Петровна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, дрожащей. — Просто показалось.
— Тебе не показалось. Я слышала шаги.
— И ты?
— И я. Я проснулась, когда он остановился у двери. Я не подходила. Боялась.
— И правильно боялась, — сказала Валентина Петровна. — Он смотрел в глазок. Он знал, что я там.
Катя обняла бабушку. Тихон недовольно мявкнул, спрыгнул с колен и ушёл в спальню, обиженный на то, что его тепло прервали.
— Завтра же пойдём в полицию, — сказала Катя. — Напишем заявление. Пусть проверят.
— А что мы скажем? — Валентина Петровна горько усмехнулась. — Что нам показалось? Что кто-то стоял под дверью? Участковый Иван Петрович добрый человек, но он пальцем у виска покрутит. Или, ещё хуже, решит, что у меня склероз и галлюцинации.
— У тебя нет склероза.
— Откуда ты знаешь? — Голос Валентины Петровны дрогнул. — Моя мама в шестьдесят пять уже не узнавала меня. А мне шестьдесят восемь.
— Бабуля, прекрати. Ты всех нас ещё за пояс заткнёшь. Пошли спать. Я постелю себе в коридоре, а ты в комнате. И дверь подопрём стулом.
Они подпёрли дверь старым венским стулом, который Валентина Петровна хранила для «особых случаев». Поставили его под ручку, так, что снаружи открыть дверь было невозможно. И всё равно спали плохо. Ворочались. Вздрагивали от каждого скрипа половицы в соседней квартире. Прислушивались к шуму лифта, который почему-то не ездил ночью.
А утром, когда за окном посерело, а потом порозовело, Валентина Петровна всё-таки решилась. Она позвонила в полицию.
— Дежурная часть, слушаю, — раздался в трубке уставший мужской голос.
— Здравствуйте. Меня зовут Валентина Петровна. Я хочу заявить… — она запнулась. — Ко мне вчера ночью приходил неизвестный мужчина. Стоял под дверью. Смотрел в глазок.
— Угрожал?
— Нет. Но…
— Причинял вред?
— Не успел. Но он говорил со мной. Через дверь.
— Что именно говорил?
— Он сказал… — Валентина Петровна закрыла глаза, вспоминая шёпот, от которого волосы на руках встали дыбом. — Он сказал, что знает, куда я положила соль. Что я плакала над фотографией мужа. Что я люблю гречку с грибами по средам.
В трубке повисла пауза. Потом дежурный сказал, уже другим, более внимательным голосом:
— Адрес? Сейчас вышлем наряд.
Наряд приехал через сорок минут. Двое: молодой лейтенант с серьёзным лицом и пожилой сержант с усами, который всё время почёсывал подбородок. Они осмотрели дверь, проверили замки — следов взлома не было. Обошли лестничную клетку — пусто. Заглянули на чердак — тишина.
— Гражданка, — сказал лейтенант, закрывая блокнот, — может, вам показалось?
— Не показалось, — твёрдо сказала Валентина Петровна. — Я не одна слышала. Внучка тоже.
— Внучка? — лейтенант посмотрел на Катю, стоявшую в дверях с ноутбуком наперевес. — Вы что-нибудь видели?
— Нет, — ответила Катя. — Но слышала. Шаги. И шёпот.
— Слов не разобрали?
— Я не подходила к двери.
Лейтенант вздохнул, переглянулся с сержантом.
— Понимаете, — начал он, — для того чтобы принять заявление, нужны доказательства. Если нет следов взлома, если нет видеозаписей, если никто не пострадал…
— А чтобы пострадал, нужно дождаться, пока он меня убьёт? — Голос Валентины Петровны стал вдруг острым, как нож. — Так, что ли, у вас работает?
— Не нужно преувеличивать, — мягко сказал сержант. — Мы опросим соседей. Проверим, не было ли в подъезде посторонних. Но, честно говоря, скорее всего, это кто-то из местных. Может, мальчишки баловались.
— Мальчишки? — переспросила Катя. — Мальчишки знают, какую кашу бабушка любит по средам?
Сержант пожал плечами.
— Всякое бывает. Мы проверим.
Они ушли. Валентина Петровна закрыла дверь, задвинула щеколду, подпёрла стулом.
— Бесполезно, — сказала она. — Они не понимают. И не поймут, пока не случится что-то страшное.
— Тогда сами, — сказала Катя. Она открыла ноутбук, запустила программу. — Я поставлю отслеживание радиосигнала. Если его приёмник включён, я смогу определить примерное местоположение.
— А он не заметит?
— Если я буду работать через прокси, не должен. Хотя… — Катя закусила губу. — Он же технарь, раз смог подключиться к старому передатчику. Может, и меня вычислить.
— А давай не будем его бояться, — сказала Валентина Петровна, и голос её прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. — Давай сделаем вид, что мы ничего не делаем. А сами будем делать.
Катя посмотрела на бабушку с уважением.
— Ты железная, бабуля.
— Какая есть. Давай, работай.
Катя работала два часа. Валентина Петровна ходила по квартире, пыталась заниматься обычными делами — вскипятить чайник, протереть пыль, покормить кота. Но всё это было театром. Она слушала. Каждый шорох за окном, каждое движение в подъезде, каждый звук, доносящийся с улицы.
— Есть! — Катя хлопнула по столу так, что ноутбук подскочил. — Я его нашла!
— Кого? Маньяка?
— Его приёмник. Смотри, — она развернула экран. На карте микрорайона горела зелёная точка. — Он в соседнем доме. Вон в том, кирпичном, через двор. Этажом выше твоего. Окна выходят прямо на наш двор. И на твои окна.
— Откуда ты знаешь, что именно его?
— А больше некому. Мошенники — те в другом городе. Их сигнал идёт через сервер, не через прямой приёмник. А этот — прямой. И он активен. Сейчас, вот в эту минуту, он нас слушает.
Валентина Петровна подошла к окну. За стеклом — серое утро, двор-колодец, качели, лавочка. А напротив — кирпичная стена с тёмными провалами окон. Четвёртый этаж. Два окна. Шторы задёрнуты.
— Он там, — сказала она. — Смотрит сейчас на нас.
— Может, не смотрит, — неуверенно сказала Катя. — Может, спит.
— Не спит. Он же слушает. Значит, не спит.
Они стояли у окна, и обеим казалось, что из-за задёрнутых штор напротив на них смотрит кто-то невидимый, холодный, терпеливый. Кто-то, кто знает про соль, про гречку и про слёзы над фотографией Вити.
В этот момент зазвонил телефон.
— Не бери, — сказала Катя.
— Надо. Вдруг полиция.
Валентина Петровна взяла трубку. На экране высветился незнакомый номер — другой, не тот, что вчера.
— Алло?
— Валентина Петровна? — Голос был вежливым, деловитым, без намёка на угрозу. — Меня зовут Дмитрий Сергеевич, я представляю коллекторское агентство «Финансовый стандарт». У вас имеется просроченная задолженность по кредитному договору на сумму два миллиона триста пятьдесят тысяч рублей с учётом процентов. Просим погасить задолженность в трёхдневный срок.
— Какой кредит?! — закричала она. — Я никакого кредита не брала! Это мошенники!
— У нас есть все документы, подписанные вашей электронной подписью. Есть запись разговора, где вы подтверждаете свои паспортные данные. Рекомендуем не усугублять ситуацию. В противном случае мы будем вынуждены обратиться в суд и к службе судебных приставов. Возможно арест имущества.
— Арест чего? У меня пенсия — двенадцать тысяч! У меня ничего нет, кроме квартиры!
— Квартира тоже может быть арестована, — спокойно ответил голос. — Всего доброго.
Трубка пикнула. Валентина Петровна посмотрела на телефон, потом на Катю, потом на окно, за которым маячил тёмный провал четвёртого этажа.
— Они не отстанут, — сказала она. — Они будут звонить каждый день. И в суд подадут. И квартиру заберут.
— Не заберут, — сказала Катя, но голос её прозвучал неуверенно. — Я поговорю с юристами в университете. Есть студенческая юридическая консультация. Бесплатно.
— Бесплатно только мыши плачут, — горько сказала Валентина Петровна. — Нет, Катюш. Нужно идти к тому, кто понимает в таких делах.
— К кому?
— К Глебу Сергеевичу. Полковнику в отставке. Он с Виктором вместе работал. Может, что посоветует.
Глеб Сергеевич жил на соседней улице, в доме для ветеранов. Это было неглупое здание из красного кирпича, с пандусами и широкими дверями. Валентина Петровна позвонила в дверь квартиры на первом этаже — так было легче, колени уже не те, чтобы на пятый этаж подниматься.
Дверь открыл сухой, подтянутый старик в сером свитере, с седыми усами и пронзительными голубыми глазами. На пиджаке — три ряда медалей.
— Валентина! — он улыбнулся, но улыбка вышла напряжённой. — Какими судьбами? Проходи, разувайся. Я как раз чай собрался пить.
— Спасибо, Глеб Сергеевич. — Она прошла в маленькую, но аккуратную комнату, пахнущую старыми книгами и валерьянкой. Села на стул, сложила руки на коленях. — У меня беда.
— Слушаю.
Она рассказала всё. Про жучок в статуэтке. Про прослушку. Про мошенников, которые оформили кредит. Про голос из-за двери. Про шаги ночью.
Глеб Сергеевич слушал, не перебивая, только усы его шевелились, будто он пережёвывал каждое слово. Когда она замолчала, он долго смотрел в окно, потом встал, подошёл к шкафу, достал папку с бумагами.
— Значит, нашёл, — сказал он негромко.
— Вы знали?
— Знал. Не всё, но кое-что. — Он сел напротив, положил папку на стол. — Тот жучок поставили в 1985 году. Не для тебя. Для соседа твоей свекрови — иностранца, который жил в доме напротив. Раиса Степановна работала в горкоме, ей поручили. А статуэтка «Гимнастка» оказалась удобным тайником. Хрупкая, дорогая, никто трогать не будет.
— Но он проработал 40 лет.
— Нет, — Глеб Сергеевич покачал головой. — Он работал до 1991 года. Потом Союз рухнул, иностранца выслали, и про жучок забыли. Я сам его отключал в 1994-м. Своими руками.
— Тогда почему он сейчас работает?
— А вот это, Валентина, самый главный вопрос. — Он нажал на переносицу, будто у него вдруг сильно разболелась голова. — Кто-то его нашёл и включил снова. И не просто включил — модернизировал. Поставил новый передатчик, wi-fi модуль. Это не КГБ. У них сейчас другие технологии.
— Мошенники?
— Возможно. Или тот, кто живёт напротив.
— Вы знаете, кто это?
Глеб Сергеевич помолчал.
— Догадываюсь. Но не уверен. В девяностых здесь жил один человек. Технарь. Работал на заводе связи. После развала остался не у дел. Злой, закомплексованный. Жил с матерью, потом мать умерла. Он вроде бы уехал, но говорят, он вернулся. В ту же квартиру. Этажом выше твоей.
— И он меня слушает?
— Если он — да. — Глеб Сергеевич взял её руку, холодную, дрожащую. — Валя, ты должна быть осторожна. Этот человек психически болен. Он не просто слушает. Он… одержим.
— Одержим чем?
— Тобой.
Валентина Петровна выдернула руку.
— Почему мной? Я же его даже не знаю!
— А ему не надо, чтобы ты его знала. Ему надо, чтобы он знал тебя. Всегда. Полностью. Без остатка. — Глеб Сергеевич встал, подошёл к окну. — Такие люди опасны. Они не убивают от ненависти. Они убивают от любви. Ошибочной, больной, но для них — настоящей.
— И что мне делать? — почти простонала она.
— Единственное, что можно. Уезжать. Немедленно. Пока не поздно.
— Куда? У меня только эта квартира. И кредит. Если я уеду, они её отберут.
— Деньги не главное. Жизнь — главное.
Валентина Петровна встала. Ноги тряслись, но она заставила себя идти прямо.
— Спасибо, Глеб Сергеевич. Я подумаю.
Она вышла на улицу, сделала несколько шагов и остановилась. Подняла голову. Четвёртый этаж. Окна. Шторы задёрнуты.
Но ей показалось — или за шторой мелькнула тень?
Она пошла быстрее, почти побежала, хотя колени ныли, а в боку закололо.
Дома её ждала Катя. Но не одна. На кухне сидела Людмила — заплаканная, красная, с кружкой чая в руках.
— Я её впустила, — виновато сказала Катя. — Она сказала, что это срочно.
— Что тебе надо, Люда? — спросила Валентина Петровна, не разуваясь и не снимая пальто.
— Поговорить, — Людмила поставила кружку. — Я не договорила в прошлый раз.
— Говори. Только быстро.
— Садись.
— Стоять буду.
Людмила вздохнула. Слёзы снова потекли по её щекам, растекаясь по морщинам, как ручьи по весеннему льду.
— Я знала, — начала она. — Я знала про жучок. Раиса Степановна мне сказала. Но она сказала, что это для работы, что так надо. А я поверила. Я дура старая, поверила.
— Ты знала, что за мной следят тридцать лет, и молчала?! — голос Валентины Петровны сорвался на крик. — Тридцать лет, Люда! Полжизни!
— Я думала, его отключили! — закричала Людмила в ответ. — После девяносто первого Раиса сказала — всё, сняли, не работает. Я поверила!
— А ты проверяла? Ты хоть раз подумала, что она могла соврать?
— Раиса Степановна не врала!
— Она была партийная сволочь! — заорала Валентина Петровна так, что кот Тихон, дремавший на подоконнике, спрыгнул и убежал в спальню. — Она всю жизнь меня ненавидела! И ты заодно с ней!
— Я не заодно!
— А кто к ней бегал докладывать, что я сделала, что сказала, кого любила?!
— Я боялась!
— Из-за тебя меня сейчас убьют! — Валентина Петровна подошла к Людмиле вплотную, и та вжалась в спинку стула. — Ты слышишь? У меня на шее кредит, к дверям приходит маньяк, а ты тут сидишь с чаем!
— Я помочь хочу! — всхлипнула Людмила.
— Чем? Чем ты мне поможешь, если ты всё испортила ещё сорок лет назад? Уходи. Уходи и не появляйся. Я тебя знать не хочу.
Людмила встала, вытерла слёзы. Натянула пальто — криво, пуговицы не туда попали.
— Прости, Валя, — сказала она у двери. — Прости, ради всего святого.
— Поздно, — ответила Валентина Петровна. — На сорок лет поздно.
Дверь захлопнулась. Людмила ушла. Валентина Петровна осталась стоять посреди коридора, тяжело дыша, и чувствовала, как уходит не только злость, но и силы. Всё внутри было пустым, выжженным, как поле после пожара.
— Бабуля, — тихо сказала Катя, — ты как?
— Не знаю, — ответила она. — Я не знаю, кто я теперь. Жертва? Предательница? Или просто дура, которая ничего не замечала?
— Ты не дура.
— А кто? Если я сорок лет не видела, что за мной следят?
— Видела, — вдруг сказала Катя. — Ты рассказывала, что иногда чувствуешь чужой взгляд. Что радио шипит по ночам. Что кажется, будто в комнате кто-то есть.
— Думала, крыша едет.
— А у тебя ехала не крыша. У тебя нюх был. Ты чувствовала, что что-то не так. Просто боялась поверить себе.
Валентина Петровна посмотрела на внучку. Глаза у Кати были серьёзные, взрослые, не по годам.
— Спасибо, — сказала она. — Хоть ты у меня есть.
— Я всегда буду. А теперь слушай, — Катя усадила бабушку на стул, открыла ноутбук. — Я вычислила точный адрес.
— Того, кто слушает.
— Того, кто слушает. Дом номер семнадцать по улице Чкалова, подъезд второй, квартира сорок два. Четвёртый этаж, окна во двор. Точно напротив твоей спальни.
— И что теперь?
— А теперь мы идём туда.
— Катя, ты с ума сошла?
— А что нам ещё остаётся? — Катя посмотрела на бабушку в упор. — Полиция не помогает. Мошенники звонят каждый час. Он приходит к двери по ночам. Если мы не узнаем, кто он, мы никогда не будем в безопасности.
— А если он опасен?
— Мы будем осторожны. Возьмём с собой перцовый баллончик. И телефон на быстром наборе. Если что — звоним в полицию.
Валентина Петровна задумалась. Внутри неё боролись два чувства: страх, который кричал «сиди дома, запрись, не высовывайся», и любопытство, которое шептало «ты всю жизнь ходила с завязанными глазами, пора их открыть».
— Идём, — сказала она. — Но если я скажу «бежим» — бежим. Без разговоров.
— Договорились.
Они вышли через полчаса. Валентина Петровна надела самую тёплую кофту, хотя на улице было не холодно — просто она хотела, чтобы её не била дрожь. Катя сунула в карман перцовый баллончик, который подарил ей когда-то бывший парень «для защиты от хулиганов». Никто из них не знал, поможет ли он против маньяка, но хоть что-то.
Дом номер семнадцать оказался старой кирпичной пятиэтажкой, обшарпанной, с облупившейся краской на подъездах. Домофон не работал — дверь висела на одной петле, открытая любому желающему. Внутри пахло кошками, сыростью и дешёвыми сигаретами.
— Подъезд второй, — прошептала Катя. — Это здесь.
Они поднялись на четвёртый этаж. Лестница была тёмной, лампочка на площадке перегорела. Пришлось освещать дорогу телефоном. Белый свет вырывал из темноты облупившиеся стены, старые коляски, чьи-то брошенные валенки.
— Квартира сорок два, — сказала Катя, останавливаясь у железной двери, крашенной зелёной краской, которая уже давно пошла пузырями.
— Стучи, — сказала Валентина Петровна, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок.
Катя подняла руку. Постучала. Три раза. Коротко.
Тишина.
— Может, никого нет, — прошептала она.
— Есть, — ответила Валентина Петровна. — Я слышу.
И правда. За дверью раздался шорох. Шаркающие шаги. Кто-то медленно шёл к двери — не как обычный человек, а как тот, кто не торопится, потому что знает — его ждали.
Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В щели показалось лицо.
Мужчина был неприметным. Лет сорока пяти, может, пятидесяти — сложно сказать. Редкая бородка, очки в тонкой металлической оправе, бледная кожа, будто он годами не выходил на солнце. Лысеющая голова, несколько прядей зачёсаны набок, чтобы скрыть проплешины. На нём был старый, вылинявший халат, из-под которого виднелась майка с пятном от кофе.
Самое жуткое были глаза. За стёклами очков — серые, водянистые, но не безжизненные. Они смотрели на Валентину Петровну с такой интенсивностью, с такой жадной, голодной любовью, что у неё перехватило дыхание.
— Здравствуй, Валя, — сказал он тихо, и голос его — тот самый, глухой и тягучий — заставил её отступить на шаг. — Я ждал тебя. Проходи, чай пить с бергамотом. Ты же любишь с бергамотом?
— Откуда вы знаете про бергамот? — выдохнула Валентина Петровна.
Он улыбнулся. Улыбка была маленькой, почти детской, но от неё веяло чем-то неправильным, как от слишком яркой картинки в старом журнале.
— Ты рассказывала Вите. Давно. В две тысячи третьем, двадцатого апреля. Вы сидели на кухне. Он спросил, почему ты пьёшь только этот чай. Ты ответила, что тебе мама приучила, что бергамот успокаивает нервы. И добавила, что без него ты не засыпаешь. — Он помолчал. — Ты в тот день поссорилась с Людмилой из-за того, что она не позвала тебя на день рождения. Ты сказала Вите: «Люда, конечно, подруга, но у неё язык без костей». Я запомнил каждое слово.
Валентина Петровна почувствовала, как пол под ногами начинает качаться.
— Кто вы? — спросила она шёпотом.
— Твой самый верный слушатель, — он сделал шаг назад, приоткрыл дверь шире. — Заходи. Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Я никогда не сделал бы тебе больно.
— Почему я должна вам верить?
— Потому что я не причинил тебе зла, хотя мог. Много раз. Ты уходила в магазин, ключ прятала под ковриком. Я брал его, заходил сюда, садился в твоё кресло, пил твой чай. Но я ничего не трогал. Ничего не крал. Мне ничего не нужно, кроме… кроме того, что я уже имею.
— Вы были в моей квартире? — закричала Катя. — Вы трогали мои вещи?
— Я ничего не трогал, — повторил он. — Я просто сидел. И слушал. Тишину. Она пахнет тобой. — Он посмотрел на Валентину Петровну. — Я знаю, ты думаешь, что я сумасшедший. Может, так и есть. Но я люблю тебя. Не так, как Витя. Он тебя не слышал по-настоящему. А я слышал. Каждое твоё дыхание.
Валентина Петровна отступила ещё на шаг. Катя взяла её за руку.
— Уходим, — прошептала Катя. — Сейчас же.
— Не надо уходить, — мягко сказал мужчина. — Я всё расскажу. Всё, что ты хочешь знать. Про жучок, про Виктора, про Раису Степановну, про мошенников. Я знаю, кто они. Я слушаю их тоже. Они думают, что управляют, но на самом деле… я управляю.
— Что значит — вы управляете? — спросила Валентина Петровна, не в силах оторвать взгляд от его серых, водянистых глаз.
— Они оформили на тебя кредит. Да. Но я знаю, куда перевели деньги. Я знаю паспортные данные того, кто это сделал. Я знаю, где он живёт. Я всё про него знаю. — Он улыбнулся снова, и в его улыбке было что-то торжествующее. — Я знаю про всех, кто тебя обидел. И я… позабочусь о них.
— Вы хотите их убить? — спросила Катя, и голос её сорвался.
— Зачем убивать? Смерть — это слишком просто. Я сделаю так, что они исчезнут. Не умрут. Исчезнут. Как их и не было. — Он посмотрел на Валентину Петровну. — Валя, зайди. Просто на минуту. Ты увидишь, что я не чудовище. Я просто… человек, который всегда был рядом.
— Мы не зайдём, — сказала Катя и потянула бабушку к лестнице. — Пошли. Быстро.
Они побежали. Вниз по ступенькам, перепрыгивая через две-три сразу. Валентина Петровна споткнулась на третьем этаже, упала, больно ударилась коленом, но Катя подхватила её под руку и потащила дальше.
На улице они остановились, задыхаясь. Валентина Петровна оглянулась на дом. На четвёртом этаже, в окне, стоял силуэт.
Не за шторой. Прямо у стекла.
Он смотрел на них. И улыбался.
— Он не пошёл за нами, — выдохнула Катя.
— Зачем ему идти? — горько сказала Валентина Петровна. — Он знает, где я живу. И знает, что я не уеду. У меня нет денег, чтобы уехать.
Они вернулись домой. Валентина Петровна сразу же села писать заявление в полицию — подробное, на двух листах, со всеми деталями: про квартиру на Чкалова, про слова про бергамот, про то, что он был в её квартире и брал ключи. Она отнесла заявление лично Ивану Петровичу, участковому. Тот покрутил бумагу в руках, вздохнул.
— Валентина Петровна, — сказал он. — Ну что я могу сделать? Он же вас пальцем не тронул.
— Он проник в мою квартиру! Он крал ключи!
— А вы докажете? Есть свидетели? Отпечатки пальцев?
— У меня внучка есть. Она слышала.
— Внучка — заинтересованное лицо. Это не доказательство.
— То есть пока он меня не убьёт, вы ничего не сделаете? — спросила она. Голос её был сухим, как осенний лист.
— Давайте не будем драматизировать, — устало сказал участковый. — Я проведу профилактическую беседу. Схожу к нему, поговорю. Если он не согласен, вызовем патруль. Но арестовать его за то, что он знает, какой чай вы пьёте — увы, не за что.
— Спасибо, — сказала Валентина Петровна и ушла.
Дома она села на кухню, положила перед собой лист бумаги и ручку. Катя спросила, что она делает.
— Пишу дневник, — ответила Валентина Петровна. — Пусть знают, если со мной что-то случится.
— Ничего не случится, — твёрдо сказала Катя. — Я не допущу.
Но в ту ночь случилось.
Валентина Петровна проснулась от того, что в коридоре что-то шуршало. Не шаги. Бумага. Она встала, на цыпочках подошла к двери. Прильнула к глазку.
Никого.
Она открыла дверь. На коврике лежал свёрток — простой холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой. Она развязала дрожащими пальцами. Внутри лежала старая, пожелтевшая фотография.
Виктор. Молодой, в свитере крупной вязки, с ямочкой на подбородке. Тот самый снимок, который она считала утерянным — он пропал из альбома несколько лет назад. Она тогда обыскала всю квартиру, но так и не нашла.
А под фотографией — записка. Мелким, аккуратным почерком, выведенным шариковой ручкой на листке из тетради в клетку:
«Я лучше него. Я слушал тебя дольше. Он тебя не понимал. А я понимаю каждое твоё дыхание. Не бойся. Я рядом. Всегда. Твой самый верный Слушатель».
Валентина Петровна медленно закрыла дверь. Задвинула щеколду. Подпёрла стулом. Потом опустилась на пол и разрыдалась — громко, страшно, сотрясаясь всем телом, так, как не плакала даже на похоронах Виктора.
Катя выбежала из комнаты, обняла её, прижала к себе.
— Бабуля, тихо, тихо, я здесь.
— Он был в квартире, Катя, — сквозь рыдания сказала Валентина Петровна. — Он был здесь. Он взял мою фотографию. Он стоял над моей кроватью, пока я спала. Он мог меня убить. Но он не убил. Почему?
— Потому что он хочет не этого. Он хочет… чтобы ты сама к нему пришла. Добровольно.
— Никогда, — прошептала Валентина Петровна. — Слышишь ты, за стеной, никогда!
За стеной было тихо.
Но ей показалось — или кто-то негромко, едва слышно рассмеялся?
Она не была уверена. И это «не была уверена» было самым страшным.
***
Утро наступило серое, мутное, как старая простыня, которую долго стирали в холодной воде. Валентина Петровна не спала всю ночь. Сидела на кухне, сжимая в руках фотографию Виктора и записку маньяка. Смотрела на них, но не видела. Внутри неё что-то перегорело, сломалось и собралось заново — но уже в другой форме.
Не женщина сидела на кухне. Не жертва. Не бабушка, которая боится темноты и чужих шагов.
Кто-то другой.
— Катя, — сказала она, когда внучка вышла из спальни, протирая заспанные глаза. — Ты вычислила номер этого… человека?
— Какого? Маньяка? — Катя села напротив, налила себе чаю из заварника, но пить не стала. — Да. У него есть телефон. Я нашла его через данные приёмника. Он старый, кнопочный, без интернета, но я смогла определить номер.
— Дай мне.
— Зачем?
— Я позвоню ему сама.
Катя поперхнулась чаем.
— Ты с ума сошла? Зачем?
— Затем, что я устала бояться, — твёрдо сказала Валентина Петровна. — Сорок лет меня слушали. Сорок лет я была объектом. Теперь я хочу быть субъектом.
— Бабуля, ты чего? Какие субъекты? Он же псих!
— Тем лучше. Псих идиота слышит, а хитрую бабку — нет. — Она протянула руку. — Давай номер.
Катя колебалась. Пальцы её дрожали, когда она открыла ноутбук, нашла нужную строку и продиктовала номер. Валентина Петровна записала его на листок — крупными буквами, как когда-то в школе писала на доске.
— Бабуля, — тихо сказала Катя. — Может, не надо?
— Надо, — ответила Валентина Петровна и нажала вызов.
Гудки были длинными, тягучими, как предрассветные сумерки. Первый. Второй. Третий.
— Алло, — раздался тот самый голос. Глухой, тягучий, с той самой улыбкой, которая не видна, но слышна. — Валя. Я ждал твоего звонка.
— Слушай сюда, — голос Валентины Петровны прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Ты думаешь, что знаешь меня. Но ты не знаешь главного.
— А что я не знаю, Валя? — В голосе маньяка появилось любопытство, как у ребёнка, которому обещали показать новую игрушку.
— Я 30 лет прожила под колпаком. Я научилась врать. Я научилась притворяться, что не замечаю, когда за мной следят. Я научилась говорить не то, что думаю, а то, что от меня хотят услышать. Ты слушал меня, но ты слышал только то, что я позволяла тебе услышать.
На том конце провода повисла тишина. Маньяк переваривал услышанное.
— Приходи завтра в полдень, — продолжила Валентина Петровна. — Я буду одна. Поговорим. Лицом к лицу. Без стекол, без замков, без дверей.
— Валя, это ловушка.
— Конечно, ловушка. — Она усмехнулась, и усмешка вышла жёсткой, как наждачная бумага. — Но не для тебя. Для нас двоих. Приходи. Или ты испугался?
— Я не боюсь ничего. Кроме одного.
— Чего?
— Что ты исчезнешь. Насовсем.
— Не исчезну. Обещаю.
Она сбросила вызов. Рука, державшая телефон, дрожала, но лицо оставалось спокойным. Катя смотрела на бабушку с ужасом и восхищением одновременно.
— Бабуля, ты что задумала?
— Я задумала кончить эту историю, — сказала Валентина Петровна. — Так или иначе. Но сначала — мошенники. Дай мне ноутбук.
Катя подвинула ноутбук. Валентина Петровна открыла текстовый редактор и начала писать. Пальцы её, старые, с узловатыми суставами и выступающими венами, бегали по клавишам удивительно быстро — сказывалась многолетняя привычка составлять планы уроков и писать объяснительные записки.
«Я, Валентина Петровна Ковалёва, 1956 года рождения, заявляю о следующем…»
Она писала явку с повинной. Не на себя — на мошенников. Все данные, которые Катя смогла выудить из приёмников и серверов: IP-адреса, номера счетов, имена (пусть и фальшивые), маршруты перевода денег. Всё, что они нашли за эти дни, она выложила на бумагу чётко, как отличница перед экзаменом.
— Катя, отправь это в интернет-приёмную ФСБ. И в прокуратуру. И в банк. Всем, кому можно.
— Бабуля, они не поверят.
— Пусть проверяют. У них есть техника. Пусть увидят, что я не вру.
Катя отправила. Письма ушли в неизвестность, в серую пасть интернета, где решения принимают люди, которых никто никогда не видел.
— А теперь, — сказала Валентина Петровна, закрывая ноутбук, — займёмся нашим слушателем.
— Что ты с ним сделаешь?
— Поговорю. Как обещала.
— А если он нападёт?
— Тогда я его убью, — спокойно сказала Валентина Петровна. — У меня уже ничего не отнять. Квартиру заберут за кредит. Денег нет. Репутации нет. Осталась только жизнь. И её я просто так не отдам.
Катя смотрела на бабушку и не узнавала её. Глаза, которые всегда были добрыми, даже когда она ругалась, сейчас горели холодным, стальным огнём. Таким же холодным, как у того человека в очках, когда он смотрел из-за двери.
— Я пойду с тобой, — сказала Катя.
— Нет. Он сказал — я одна. Если увидит тебя, может испугаться или разозлиться. Тогда всё пойдёт не по плану.
— А какой план?
— Импровизация, — усмехнулась Валентина Петровна. — Самая лучшая тактика для старой учительницы математики.
За час до полудня Валентина Петровна сделала неожиданное открытие. Она перебирала сервант — уже в который раз, на всякий случай, чтобы убедиться, что больше нет жучков. Катя сидела рядом с ноутбуком, мониторила сигналы.
— Бабуля, странно, — сказала Катя, глядя на экран.
— Что там?
— Три сигнала мы знаем. Мошенники — в другом городе. Маньяк — в соседнем доме. А есть ещё один. Очень слабый. Я его раньше не замечала, потому что он включается редко. Раз в несколько часов. На пару минут.
— Откуда?
— Отсюда. Из квартиры.
Валентина Петровна замерла. Рука, державшая фарфоровую статуэтку «Пастушку», остановилась на полпути.
— Ты хочешь сказать, что в квартире есть ещё один жучок?
— Похоже на то.
— Но мы всё перетрясли! Все статуэтки, все полки, даже под плинтусами смотрели!
— А «Пастушку» смотрели?
Валентина Петровна повертела статуэтку в руках. Обычная. Фарфоровая. Пастушка в чепце, с посохом и улыбающимся барашком у ног. Раиса Степановна особенно её любила — говорила, что эта фигурка из ограниченной партии, подарок от какого-то важного завода.
— Тяжёлая, — сказала Валентина Петровна. — Как и «Гимнастка».
Она поднесла статуэтку к свету. Заглянула в маленькое отверстие в основании — и увидела знакомый блеск металла.
— Есть, — выдохнула она. — Третий.
— Не третий, — поправила Катя. — Четвёртый. Ты забыла про «Доярку». Эту мы не нашли при первой проверке.
— Значит, нас слушают как минимум четыре разных источника. — Валентина Петровна села на стул. — Кто же этот четвёртый? Мошенники? Нет, они в другом городе. Маньяк? Его сигнал из соседнего дома. Тогда кто?
— Не знаю, — Катя закусила губу. — Но этот сигнал идёт недалеко. Где-то в радиусе ста метров.
— В этом доме?
— Может быть. Или в соседнем. Но очень близко.
Валентина Петровна посмотрела на «Пастушку». Внутри неё закипала злость — глухая, древняя, похожая на ту, что она чувствовала, когда узнала, что свекровь всю жизнь за ней следила.
— Я найду, — сказала она. — Кто бы это ни был.
Она разбила статуэтку об пол. Фарфор рассыпался, и из осколков выпало устройство — новое, современное, с wi-fi чипом и литиевой батарейкой.
— Это поставили недавно, — сказала Катя, рассматривая плату. — Максимум год назад.
— Год назад, — повторила Валентина Петровна. — Кто год назад был в моей квартире?
— Все. Соседи. Людмила. Врач. Соцработник. Тысяча человек.
— А кто имел доступ к серванту? Кто мог незаметно залезть в статуэтку?
Катя задумалась.
— Только тот, кто знал, что там уже есть жучок. Кто знал про «Гимнастку». Кто знал, что там тайник.
— Глеб Сергеевич, — сказала Валентина Петровна. — Он знал. Он сам его отключал.
— Но зачем ему? Он старый, ветеран, на пенсии…
— А что, если он не на пенсии? Что, если он всё ещё работает? — Валентина Петровна встала, прошлась по кухне. — Нет, не может быть. Он Витин друг. Он на похоронах плакал.
— Или делал вид.
Они посмотрели друг на друга. Обеим стало не по себе.
— Проверим, — сказала Катя. — Я могу взломать его роутер. Если он подключён к тому же сигналу…
— Взламывай.
Катя взломала. Пальцы её летали по клавиатуре, глаза бегали по строкам кода. Валентина Петровна стояла рядом, затаив дыхание.
— Нет, — сказала Катя через десять минут. — Глеб Сергеевич чист. Его роутер не передаёт сигнал на эту частоту.
— Тогда кто?
— Дай мне время.
Времени не было. Часы показывали без четверти двенадцать. Маньяк должен был прийти через пятнадцать минут.
— Иди в свою комнату, — сказала Валентина Петровна. — Закройся. Что бы ни случилось, не выходи.
— Бабуля…
— Не спорь. Ты мне нужна живой.
Катя ушла, но дверь в комнату оставила приоткрытой — на всякий случай, чтобы слышать. Валентина Петровна поправила платок, села на стул лицом к двери, сложила руки на коленях и стала ждать.
Ровно в двенадцать раздался звонок в дверь.
Не стук. Звонок. Обычный, дребезжащий. Такой же, каким он был всегда, когда приходили соседи или почтальон. Но сейчас этот звук прозвучал как приговор.
Валентина Петровна встала. Подошла к двери. Взглянула в глазок.
На площадке стоял он. Неприметный мужчина в очках, в старой, но чистой куртке. Без капюшона. Без перчаток. Глаза за стёклами — серые, водянистые, но сегодня в них не было агрессии. Было что-то другое. Ожидание. Почти детское.
Она открыла дверь.
— Здравствуй, Валя, — сказал он тихо. — Спасибо, что впустила.
— Здравствуй, — ответила она, не приглашая, но и не закрывая дверь. — Проходи. Садись на кухню. Чай будешь?
— Буду. С бергамотом.
Он вошёл. Остановился в коридоре, огляделся. Вдохнул запах квартиры — пирогов, кота, старых книг и валерьянки. И улыбнулся. Не жутко, не страшно. Почти по-человечески.
— Я много раз здесь был, — сказал он. — Но всегда, когда тебя не было. А сейчас — ты есть. Это другое.
— Проходи на кухню, — повторила Валентина Петровна. Голос её был спокоен, хотя сердце билось где-то в горле.
Он прошёл. Сел на тот самый стул, на котором всегда сидел Виктор. Положил руки на стол — бледные, с длинными тонкими пальцами, с идеально чистыми ногтями.
— Ты хотела поговорить, — сказал он. — Я слушаю.
— Имя у тебя есть?
— А тебе зачем?
— Чтобы знать, с кем говорю.
Он помолчал.
— Сергей. Меня зовут Сергей.
— Сергей, — повторила она. Имя показалось ей странным, неподходящим. Слишком обычным для этого человека. — Сергей, скажи мне одну вещь. Ты знаешь, что мошенники оформили на меня кредит? Что у меня теперь нет ничего, кроме квартиры, и ту скоро заберут?
— Знаю.
— Ты знаешь, где они? Кто они?
Он кивнул.
— Я знаю всё. Их имена, адреса, номера счетов. Даже пароли от их личных кабинетов. Я слушал их, когда они слушали тебя.
— И ты ничего не сделал?
— Я ждал.
— Чего?
— Твоего звонка. — Он посмотрел на неё в упор. — Ты позвонила. Ты сказала, что хочешь поговорить. Теперь я здесь. Что ты хочешь?
— Хочу, чтобы это прекратилось.
— Это прекратится, когда я скажу. И когда ты скажешь.
— Что я должна сказать?
Он наклонился вперёд. Глаза его стали влажными, почти мокрыми.
— Скажи, что ты меня принимаешь. Что я — часть твоей жизни. Что я могу быть рядом. Не как Витя. Лучше. Я лучше него, Валя. Он тебя не понимал. А я понимаю каждое твоё дыхание.
— Ты не можешь быть лучше него. Ты его даже не знал.
— Я знал. Я слушал, как он с тобой разговаривает. Как он повышает голос, когда ты не так солишь суп. Как он не замечает, что ты плачешь, потому что думает о своей работе. Я бы никогда так не поступил.
— Ты бы не поступил, потому что ты не муж. Ты — слушатель. Это разные вещи.
— Я могу стать мужем. Я могу стать кем угодно. Я всё про тебя знаю, Валя. Что ты любишь, что ненавидишь, чего боишься. Я знаю, что ты боишься не смерти, а одиночества. Что ты не спишь по ночам, потому что тебе страшно, что ты умрёшь, и никто даже не узнает, пока запах не пойдёт.
Валентина Петровна вздрогнула. Это было слишком личным. Слишком точным.
— Откуда ты…
— Ты говорила Людмиле. В две тысячи пятнадцатом, седьмого марта, когда она пришла поздравить с Восьмым марта. Вы сидели на этой кухне, пили коньяк. Ты сказала: «Люда, я боюсь не смерти. Я боюсь, что умру, и никто не заметит. Витя уже не встаёт с постели, Катя в институте. Буду лежать, пока соседи не начнут нюхать». Я запомнил.
Она закрыла глаза. В голове пронеслась картина — Людмила, в яркой кофте, наливает из пузатой бутылки, смеётся. Седьмое марта. Пятнадцатый год. Девять лет назад.
— Ты слушал меня все эти девять лет?
— Дольше, — спокойно сказал Сергей. — Я слушаю тебя с две тысячи третьего. Двадцать один год.
— Господи, — прошептала она. — Зачем?
— Потому что ты — настоящая. Ты не играешь, не притворяешься. Ты плачешь, когда больно. Смеёшься, когда весело. Ты жалеешь бродячих котов. Ты не выбрасываешь хлеб, потому что тебя так научила мама. Ты настоящая, Валя. А в этом мире всё ненастоящее.
Она открыла глаза. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты хочешь сказать, что любишь меня за то, что я не вру?
— Да.
— Но ты сам врёшь. Ты врёшь себе, что между нами что-то возможно. Ты врёшь себе, что я когда-нибудь приму тебя. Ты врёшь себе, что ты не чудовище.
— Я не чудовище! — Он ударил ладонью по столу так, что чашка подскочила. — Я просто человек, который любит!
— Любить — это желать добра тому, кого любишь. А ты желаешь мне зла?
— Я желаю тебе счастья!
— Ты желаешь мне своей версии счастья. А мне нужно другое.
— Какое?
— Спокойствие. Тишина. Чтобы никто не слушал, как я дышу по ночам.
Он замолчал. Опустил голову. Пальцы его задрожали.
— Я не могу перестать слушать, — сказал он тихо. — Это сильнее меня.
— Тогда мне придётся слушать тебя.
— Что значит — слушать меня?
— А то, — Валентина Петровна встала, подошла к серванту, достала с верхней полки маленькую коробочку, которую Катя приготовила заранее. — Вот. Это диктофон. С хорошей батареей. Он будет лежать здесь, на кухне, и записывать всё, что ты говоришь. С сегодняшнего дня. Ты будешь под колпаком. Как я.
— Но я не…
— Ты будешь. Или ты уйдёшь и больше никогда не придёшь. Выбирай.
Он смотрел на диктофон. В глазах его читалась борьба — желание слушать и ужас быть услышанным.
— Ты не посмеешь, — сказал он, но голос его дрожал.
— Посмею. Я тридцать лет прожила под колпаком. Я знаю, как это — когда каждый твой вздох записывают. Теперь твоя очередь.
Он встал. Резко, так что стул упал. Шагнул к ней — и она не отступила.
— Не подходи, — сказала она. — Я старая, больная женщина. Но если ты меня тронешь, Катя вызовет полицию. А у неё палец на кнопке.
Из приоткрытой двери донесся щелчок — Катя действительно держала телефон наготове.
Сергей остановился. Посмотрел на дверь, потом на Валентину Петровну, потом на диктофон.
— Ты победила, — сказал он. — Но ненадолго. Я уйду. Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь.
— Я знаю, — ответила она. — Я буду ждать. И слушать.
Он развернулся и вышел. Дверь за ним захлопнулась. Шаги зазвучали по лестнице — быстрые, нервные, не такие, как ночью.
Валентина Петровна медленно опустилась на стул. Внутри всё дрожало — но снаружи было спокойно.
Катя выбежала из комнаты, обняла её.
— Бабуля, ты гениальная! Ты его выставила!
— Не радуйся раньше времени, — сказала Валентина Петровна. — Он ушёл, но он не сдался. Я чувствую.
Она не ошиблась. Через час, когда они сидели на кухне и пили чай, Катя вдруг вскрикнула и уставилась в ноутбук.
— Бабуля, смотри!
— Что там?
— Я взломала ноутбук маньяка. Пока он отвлёкся на разговор с тобой, я запустила программу. И нашла… переписку.
— С кем?
— С кем-то, кто даёт ему команды.
Валентина Петровна подошла к ноутбуку. На экране был открыт какой-то мессенджер — простой, без шифрования, старый. Чат назывался «Объект Береста».
— Береста, — прошептала она. — Так меня называли. Глеб Сергеевич говорил.
Катя пролистала сообщения. Сергей — в чате он называл себя «Слушатель» — переписывался с кем-то под ником «Куратор». Команды были короткими, отрывистыми:
«Куратор: Усилить наблюдение. Объект нервничает.
Слушатель: Она нашла первый жучок.
Куратор: Не мешай. Пусть ищет. Это отвлекает её от главного.
Слушатель: Что главное?
Куратор: Кредит. Когда она будет в отчаянии, она сама позовёт тебя.
Слушатель: Она позвала. Сегодня.
Куратор: Не верь. Это ловушка. Но ты иди. Посмотри на её реакцию. Доложишь.»
— Бабуля, — тихо сказала Катя, — его используют. Он не главный. Кто-то за ним стоит.
— Кто?
— Не знаю. Но «Куратор» знает про тебя всё. И про жучки. И про кредит. Может быть, это один из мошенников, который решил избавиться от тебя руками психа.
— Или кто-то из моих.
— Ты кого подозреваешь?
Валентина Петровна закрыла глаза. В голове пронеслись лица: Людмила, Глеб Сергеевич, участковый Иван Петрович, соседка Зина, соцработница Таня, молодой полицейский, который странно смотрел на сервант.
— Кто? — прошептала она. — Соседка? Участковый? Тот вежливый мужчина из пенсионного фонда?
— Или… — Катя замолчала, не решаясь договорить.
— Или ты? — закончила за неё Валентина Петровна. — Нет. Только не Катя.
— Спасибо, бабуля. — Катя обняла её. — Я не предатель. Клянусь.
— Я знаю. Но кто-то из наших — да. И мы его найдём.
Внутренний монолог Валентины Петровны длился недолго. Она перебирала в памяти каждую встречу, каждый разговор, каждую случайную фразу за последний год. И вдруг — как молния — её осенило.
Людмила. Людмила, которая знала про жучки, но «думала, что их отключили». Людмила, которая всегда оказывалась рядом. Людмила, которая вчера пришла и плакала, просила прощения.
А что, если она не плакала? Что, если она проверяла — что Валентина Петровна знает, а что нет?
— Катя, — сказала она. — Вычисли, откуда идёт сигнал с нового жучка. С «Пастушки». Того, что год назад.
Катя застучала по клавишам.
— Я уже ищу. Сигнал слабый, но я вижу направление. Он идёт… бабуля, он идёт в тот же дом, где живёт маньяк.
— Этажом выше?
— Да. Но не в его квартиру. Выше. На пятый этаж.
— Кто живёт на пятом?
— Не знаю. Но я могу узнать.
Катя позвонила знакомому из управляющей компании, что-то продиктовала, подождала. Лицо её вытянулось.
— Бабуля, на пятом этаже, в квартире над маньяком, год назад въехала женщина. Ей сорок пять лет. Зовут Ольга.
— Ольга? — переспросила Валентина Петровна. — Я не знаю никакой Ольги.
— Но она знает тебя. Или знала того, кто поставил жучок. Может быть, она не специально. Может, ей просто досталась квартира со старым оборудованием, и она даже не в курсе…
— Или в курсе. — Валентина Петровна встала. — Так, хватит гадать. Идём.
— Куда?
— К ней. Сейчас. Не откладывая.
Они вышли через полчаса. Валентина Петровна надела ту же кофту, что и в прошлый раз, сунула в карман диктофон — на всякий случай. Катя захватила перцовый баллончик и ноутбук.
Дом номер семнадцать встретил их тем же запахом кошек и сырости. Та же разбитая дверь, те же облупившиеся стены. Но теперь они шли не на четвёртый этаж, а на пятый.
Лифт не работал. Пришлось подниматься пешком. Валентина Петровна тяжело дышала, останавливалась на каждой площадке, но не жаловалась.
— Пятый, — сказала Катя. — Квартира пятьдесят один. Крайняя в коридоре.
Дверь была новой, металлической, с глазком и кодовым замком. Валентина Петровна нажала кнопку звонка.
За дверью послышались шаги. Женские. Лёгкие, быстрые.
— Кто там? — спросил голос. Молодой, удивлённый.
— Откройте, пожалуйста, — сказала Валентина Петровна. — Это по поводу жучка. Вашего.
Дверь открылась. На пороге стояла женщина — не старая, не молодая. В домашнем халате, с мокрыми волосами, будто только что вышла из душа. Лицо простое, доброе, без косметики.
— Что? Какого жучка? — спросила она, хлопая глазами.
Валентина Петровна молча протянула ей микрофон — тот самый, из «Пастушки». Современный, с wi-fi чипом, с антенной.
— Это слушало вас, — сказала она. — Вернее, меня. Но теперь вы часть этой истории.
— Я ничего не понимаю, — женщина — Ольга — отступила на шаг. — Вы кто?
— Я та, кого слушали сорок лет. А слушали меня через прибор, который сейчас у вас в руках. Он лежал у меня в статуэтке. И сигнал шёл в вашу квартиру.
— В мою?! — Ольга побледнела. — Я ничего не знала! Я здесь всего год живу! Квартиру снимаю!
— Снимаете? — переспросила Катя. — У кого?
— У хозяина. Я его никогда не видела. Деньги перевожу на карту. А что случилось?
— Случилось то, что меня ограбили, преследуют и хотят убить, — спокойно сказала Валентина Петровна. — А ваш приёмник — часть этого.
Ольга села на табуретку в прихожей. Руки её тряслись.
— Господи, я ничего не знала. У меня там, в углу, старый радиоприёмник стоял. Я его не трогала. Думала, хлам. Может, он?
— Покажите, — сказала Катя.
Ольга провела их в комнату. В углу, на низкой тумбочке, стоял советский радиоприёмник «Спидола». Старый, потрёпанный, с облезлой краской. Но из задней стенки торчал тонкий провод — не родной, самодельный.
— Он, — сказала Катя, приседая на корточки. — Здесь переделка. Внутри приёмник на частоте вашего жучка. Кто-то перепрошил его и забыл. Или оставил специально.
— Но я не включала его! — заплакала Ольга. — Ни разу! Я даже розетку не втыкала!
— Неважно, — сказала Валентина Петровна. — Важно другое. Вы мне поможете?
— Чем?
— Вы остаётесь здесь, в этой квартире. Вы ничего не трогаете. Вы никому не говорите, что мы были. А я буду приходить и проверять, не включил ли кто-то приёмник снова.
— Но зачем? — Ольга вытирала слёзы дрожащими руками.
— Затем, что кто-то из тех, кто меня слушает, знает про эту квартиру. И он может прийти. А когда он придёт, я хочу это знать.
— А если он опасен?
— Тогда мы вызовем полицию. Вместе.
Ольга подумала и кивнула.
Валентина Петровна выдохнула. Впервые за много дней она чувствовала, что ситуация начинает поворачиваться в её сторону.
Они вышли на улицу. Вечерело. Фонари ещё не зажглись, но уже темнело.
— Бабуля, — сказала Катя, — а почему ты не сказала Ольге про полицию сразу?
— Потому что полиция не поможет, — ответила Валентина Петровна. — Я уже поняла. Пока не убит — не преступление. Значит, нужно сделать так, чтобы они не успели убить.
— И как?
— Сама стану слушателем. — Она повернулась к Кате. — Ты можешь настроить приёмник на частоту маньяка?
— Запросто.
— Настраивай.
Дома Валентина Петровна села на кухне, пьёт чай. Напротив неё — два ноутбука. На одном — письмо в банк, в прокуратуру, в ФСБ. Она его дописывает, сверяет факты, добавляет новые данные от Кати.
На втором ноутбуке — программа, которую Катя установила для отслеживания сигнала.
Зелёная точка на карте мигает ровно, как сердце.
— Он сейчас дома? — спрашивает Валентина Петровна.
— Да. Сидит в своей комнате. Ноутбук включён. И приёмник тоже.
— Дай наушники.
Катя протягивает наушники. Валентина Петровна надевает их, настраивает частоту.
Сначала — шум. Белый, шипящий, как старый телевизор. Потом — голос.
Сергей что-то говорит. Не ей — кому-то другому. Шёпотом. Злым, раздражённым.
«Она выставила меня. Сказала, что я должен слушать её. Что она будет меня записывать. Это не по плану. Ты говорил, что она сломается. А она не сломалась».
Пауза. Потом другой голос — из динамиков ноутбука, который Сергей использует для связи. Искажённый, неузнаваемый.
«Терпи. Она сломается. Или мы поможем ей сломаться. Кредит уже оформлен. Квартиру опишут через две недели. Куда она пойдёт? К дочери в другой город? Дочь не берёт. Я проверял. Не звонила ей три года».
Сергей: «А внучка?»
«Внучка не сможет её защитить. Внучка — ребёнок. Мы сделаем так, чтобы она уехала. У неё стипендия, она уедет на летнюю практику. И бабка останется одна. Вот тогда ты и придёшь».
«Что я должен сделать?»
«То, что обещал. Придти. Поговорить. Если не получится — применить силу. Она старая, слабая. Одним движением».
«Я не могу причинить ей боль».
«Не можешь — уйди. Тогда я найду другого. Который сможет».
Тишина. Долгая, тяжёлая.
Сергей: «Я сделаю».
«Молодец. Жди команды».
Связь оборвалась.
Валентина Петровна сняла наушники. Руки её тряслись, но глаза горели.
— Катя, — сказала она. — Ты записала?
— Да. Всё, с самого начала.
— Отправь эту запись в полицию. И в прокуратуру. И участковому Ивану Петровичу лично. Пусть знают, что у них есть две недели, чтобы меня спасти. Или чтобы собрать улики на того, кто стоит за Сергеем.
— А если они не успеют?
— Тогда мы успеем сами.
Она посмотрела на ноутбук с зелёной точкой, потом на тот, где было открыто письмо в ФСБ. Взяла чашку с остывшим чаем, отпила маленький глоток. Чай был горьким, без сахара — она забыла положить.
— Бабуля, — тихо спросила Катя. — Ты не боишься?
— Боюсь. Каждый день. Каждую минуту. Но теперь я знаю: страх — это тоже оружие. Если ты боишься, ты осторожен. Если ты осторожен — ты жив.
— А что будет, когда они придут?
— Когда они придут, мы будем готовы. — Она поставила чашку на стол. — А теперь иди спать. Завтра трудный день.
Катя ушла в свою комнату, но долго ворочалась. Валентина Петровна слышала, как скрипит раскладушка, как Катя вздыхает, как кот Тихон мурлычет где-то под одеялом.
А сама Валентина Петровна сидела на кухне и слушала.
Не Сергея. Не мошенников.
Тишину.
В тишине было что-то новое. Раньше тишина пугала её — казалась пустой, враждебной, полной невысказанных угроз. Теперь в тишине она слышала себя. Своё дыхание. Своё сердце. Свои мысли.
Она взяла ручку и листок бумаги. Написала крупно, как когда-то в школе на доске:
«В этом мире выживает не тот, кто громче кричит. А тот, кто тише слушает».
Положила листок на видное место, под чашку. Выключила свет.
В темноте кухни, в мерцании зелёной точки на ноутбуке, в едва слышном шипении приёмника — она больше не была жертвой.
Она была слушателем.
Конец!
Друзья! Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше.