Через две недели раздался звонок.
— Мама, — спокойно сказала Зина, нарезая морковь для супа. — У меня нет денег.
— Как это нет? А зарплата? А муж? У вас же теперь две зарплаты. Твоя нам, а на Борькину живите.
— Мы платим за съемную квартиру, едим, ходим на работу. Все деньги расписаны до копейки.
— Но Светочка, — мать перешла на ультразвук. — Светочка плачет!
— Пусть поплачет, полезно для легких, жидкости в организме будет меньше, отеков не буде.
На том конце трубки повисла такая тишина, какой не было со времен смерти бабушки. Потом Клавдия Васильевна заговорила другим голосом, металлическим, каким говорят прокуроры на последнем слове:
— Значит, так? Мы тебя растили, поили, кормили? Мы тебе дали образование? Мы тебе... ковер подарили на свадьбу!
— И полотенца с петухами, — добавила Зина. — Мама, я вам очень признательна за все, но денег у меня нет. Могу вернуть ковер и полотенца, продайте их на рынке. Петухи сейчас в моде, авангард, знаете ли. На ковре, если его постирать, возможно, получится целых сто рублей выручить. И этих денег Светочке хватит на пару буханок хлеба.
— Ты чудовище, — закричала Клавдия Васильевна.
— Бывает, — согласилась Зина и положила трубку.
Борис, который молча стоял в дверях, снял очки, протер их и сказал единственное:
— Я тебя люблю.
— Я знаю, — ответила Зина. — Поэтому мы с тобой выживем, и будем жить прекрасно.
Они выжили. Они сложили свои накопления, те деньги, которые Зина копила всю жизнь, и те, которые Борис. Добавили подарок от Бориной мамы, суровой, как скала, женщины, которая отдала после свадьбы дома конверт и сказала:
- На жилье. Детей рожать будете, не в съемной же квартире.
Маленькую двушку они купили в спальном районе. Это был их Рай, потому что свой.
Пять лет они работали как каторжники. Борис брал сверхурочные, чертил проекты до двух ночи и спал за кульманом. Зина работала на двух работах: днем на макаронной фабрике, вечером репетитором по математике (оказывается, она еще и математику знала, а кто бы сомневался). Они не ездили в отпуск, не ходили в рестораны, пили чай из тех самых кружек, которые были дареными, а не купленными. И каждый месяц, 15-го числа, переводили на ипотечный счет сумму. Мама Бориса приносил овощи с дачи, иногда целую курицу, муку. И Зина научилась печь великолепные пироги, делать вареники с картошкой и капустой.
Ровно через пять лет и один месяц после свадьбы они зашли в банк, и бледный клерк с лицом человека, который видел слишком много просрочек, сказал дрожащим голосом:
— Поздравляю. Ипотека погашена, вы свободны. Вот справка об отсутствии долга.
— Свободны, — повторил Борис.
Он сел на стул в банке и заплакал. Плакал он тихо, как всегда, как библиотечная мышь, которой дали сыр.
Зина не заплакала. Она стояла и смотрела в окно, за которым бежал обычный город, обычные люди, и никто не знал, что только что двое молодых людей одолели первые трудности.
— Что теперь? — спросил Борис, вытирая очки.
— Теперь жить, — сказала Зина. — Нормально жить.
И они начали жить нормально. Родили сына, отдали его в садик, накопили немного денег, съездили на море. Матвей впервые увидел море и заорал так, что чайки разлетелись. Борис загорел и стал похож не на библиотечную мышь, а на уставшего, но счастливого инженера. Зина купалась в платье, от счастья. Купальник надела потом, но сразу полезла в море, как есть. Ведь Свету возили каждый год, а ее брали только один раз.
Когда они вернулись, в телефоне Зины мигало сорок три пропущенных вызова. Двадцать от Клавдии Васильевны, остальные от Светланы. Входящие сообщения: «Позвони немедленно», «Ты негодяйка», «У нас горе», «Отец в больнице»
Отец ум_ер. Семен Петрович, тот самый мечтательный человек с шинного завода, который всю жизнь считал Свету цветком, а Зину кустом, сидел за своим рабочим столом, чертил резину, а потом просто взял и упал. Сердце.
С работы позвонили, когда Зина была на море. И вот, когда Зина вернулась, улыбающаяся, с засохшей морской солью на плечах, ее встретила горькая утрата, похороны уже прошли.
— Ты не приехала на похороны, — орала Светлана в трубку, когда Зина наконец ответила. — Ты даже не пришла проститься с отцом. Мать одна осталась.Я, между прочим, все организовывала.
— Ты и деньги все забирала, — тихо сказала Зина. — У отца зарплата была хорошая. Куда они делись, Света? И да, его хоронило предприятие, я это уже узнала, ты ни копейки не потратила. Так где отцовские деньги?
— На жизнь потратила, меня дети, которых я одна поднимаю. (Света родила двоих: одного от Вадика, который ушел к другой продавщице духами, и от Юрика, который вернулся, но опять ушел)
— У меня тоже сын, — сказала Зина.
— Ну и что, ты обязана, как дочь!.
Теперь жить стало тяжело. Пенсия Клавдии Васильевны была маленькой. Света звонила каждый день. Сначала с требованиями:
- Зина, переведи 30 тысяч, у Маши (первый ребенок) аллергия на золото, надо крем менять.
Потом с угрозами:
- Я напишу на тебя заявление, ты не помогаешь престарелой матери.
Потом со скандалами:
- Ты нас всех ненавидишь.
— Я никому ничего не должна, — устало отвечала Зина. — Я просто выживала пять лет. Сейчас я хочу пожить нормально.
Клавдия Васильевна тоже подключилась. Она звонила и плакала, но не потому, что скучала по мужу, а потому, что без Семена Петровича некому было кормить Светлану.
— Зиночка, — ворковала мать, сменив тактику на «ласковую удавку». — Ты же такая добрая, заботливая. Помоги нам. Света без работы, Вадик её бросил, дети голодные.
— Пусть Света идет на работу, — отвечала Зина. — В макаронную промышленность требуются фасовщицы.
— Ты что, с ума сошла? Света тонкая натура, она не может стоять у станка.
— А я могу? — спросила Зина. — Я, между прочим, с 16 лет работаю. Пусть идет в кассиры, или еще куда, где не нужно образование.
— У тебя муж есть, — парировала мать.
— У Светы были мужья. Три или два. Пусть продаст колечки, на это и покормит детей.
Разговор заканчивался традиционно: гудками и обещанием проклятий. Зина клала трубку, смотрела на спящего Матвея, на Бориса, который чертил очередной проект уже для себя, они решили сделать ремонт своими руками, и думала:
- А ведь я и вправду словно не их. Я была у них... как там её? Младшенькая, которая вырастет и уедет.
Она все же приезжала иногда, привозила продукты, оплачивала матери лекарства и уезжала. Обиды не было, потому что обижаться на то, что тебя никогда не любили, это как обижаться на дождь.
И однажды, когда Матвей спросил:
- Мама, а почему бабушка Клава злая и меня не любит?
Зина ответила просто:
— Бабушка не злая. Бабушка старая и не умеет любить мир вокруг, но это не наша проблема, Матвей. У тебя ест вторая бабушка, и она хочет на месяц забрать тебя на дачу: есть ягоды, носиться по улице и купаться в озере.
И они пошли есть мороженое, втроем, с Борисом, который каждый вечер перед сном говорил:
- Зина, ты бриллиант. Ты просто не знала этого.
— Знала, — тихо отвечала Зина. — Просто в той семье бриллиантом была... как там её... Света. А я была младшенькой.
- Ничего, мы своих детей будем любить одинаково, и мама моя нас с братом любит одинаково, она и тебя очень любит, а Матвея просто обожает, но он пока у нас у всех один мелкий.
Прошло несколько лет. Зина с Борисом и Матвеем жили своей жизнью: скромной, выстроенной по кирпичику и без кредитов. Светлана сошлась с каким-то Жориком, родила от него третьего, разошлась с Жориком и теперь жила одна с тремя детьми в бабушкиной квартире.
А Клавдия Васильевна старела мучительно, некрасиво: с обидами, скандалами и растущей уверенностью в том, что весь мир, включая батареи отопления и почтовый ящик, настроен против неё.
Когда скончался Семён Петрович, жизнь Клавдии Васильевны превратилась в сплошную финансовую драму. Пенсия была маленькой, как та самая муха, а Светлана с её тремя отпрысками приходила за деньгами каждую неделю.
— Мама, — говорила Светлана, эффектно вытирая нос платком, купленным, разумеется, на мамины же деньги. — Детям нужны витамины.
— Ах, Светочка, — рыдала Клавдия Васильевна. — Зина бы нам помогла, но она же жестокая, она нас бросила!
То, что Зина уже покупала матери новый холодильник и ремонтировала стиральную машину, в расчёт не принималось. То, что Зина раз в две недели отправляла через сервис доставки продукты, тоже. В семейной мифологии Голубевых Зина была чудовищем, которое уехало далеко, бросило престарелую мать и наслаждается жизнью.
И вот однажды Клавдия Васильевна, оставшись без копейки за три дня до пенсии, набрала номер Зины.
— Зина, — голос матери был не требовательным, а жалобным. — У меня нет денег, Света забрала последнее. Я не знаю, что делать.
Зина помолчала. Она сидела на кухне своей двушки, пила чай с барбарисовым вареньем (собственного приготовления, да).
— Мама, — сказала она. — Давай договоримся.
— О чём?
— Ты оформляешь на меня квартиру, сразу. Я тебе помогаю: продукты раз в неделю, коммуналку оплачиваю, лекарства. Договор пожизненного содержания с иждивением не предлагай, там столько подводных камней, что лучше сразу удавиться. Только дарение.
— Но… — Клавдия Васильевна опешила. — А как же завещание?
— Завещание ты перепишешь завтра, или послезавтра. Я тебя знаю, мама, ты десять раз передумаешь и подаришь квартиру Свете, а мне оставишь старый бабушкин ковер. Поэтому только дарение или никак.
— Ты шантажируешь родную мать? — в голосе Клавдии Васильевны зазвучали нотки оскорблённого достоинства.
— Нет, я предлагаю справедливость. Ты получаешь еду и спокойную старость. Я получаю квартиру. Одну вы подарили Свете, вторую дарите мне, все поровну, справедливо. Борис, кстати, согласен. Мы даже думали ипотеку брать на вторую квартиру, но зачем, если твоя есть? Ты же там одна, в двух комнатах.
Клавдия Васильевна задумалась. С одной стороны, отдавать квартиру «этой, как там её» не хотелось. С другой стороны, Света уже получила бабушкину двухкомнатную. А тут еда, коммуналка, оплата лекарств.
— А завещание? — переспросила мать.
— Завещание после, сначала дарение. Ты мне квартиру, я тебе сытую жизнь. Идёт?
Клавдия Васильевна вздохнула и сказала:
— Идёт.
Через неделю Зина приехала специально, привезла готовый договор дарения (да-да, тогда еще было НЕобязательно идти к нотариусу, а вот сейчас – обязательно). Мать подписала договор дарения, Зина поставила свою закорючку. Квартира перешла к младшей дочери.
Росреестр зарегистрировал сделку, Зина стала собственницей.