С детства в семье Голубевых было две девочки: дочка и эта, как там её, младшенькая. Старшую звали Светлана. Имя было красивое, полновесное, как курская антоновка. Младшую звали Зина, имя как имя, без претензий. Но домашние звали её часто «эта, как там её», иногда — «ну, ты понял» с соответствующим кивком в угол.
Отец, Семён Петрович, работал на шинном заводе и отличался редкой мечтательностью. Мечтал он всегда об одном: чтобы Светлана была счастлива. Мать, Клавдия Васильевна, заведующая складом галантереи, мечтала о том же, но с практическим уклоном: чтобы Светлана была счастлива заметно, чтобы соседи завидовали, чтобы было что предъявить на ежегодном отчёте перед тётей из Саратова.
Зина же с самого рождения совершала роковую ошибку: она не была Светланой.
— Света наш цветок, — говорила Клавдия Васильевна, нахлобучивая на старшую дочь очередной импортный капор, добытый на складе нечеловеческими усилиями. — А это... как её... ну, Зина. Зина — это куст. Куст он и есть куст, сорняк фактически.
Куст, однако, проявлял недюжинное рвение. Зина училась на одни пятёрки, мыла посуду без напоминаний, вязала крючком салфетки, которые покрывали все горизонтальные поверхности в доме, и ни разу не принесла двойку. Светлана училась средне, посуду не мыла принципиально (боялась за маникюр), салфетки не вязала, зато умела смотреть на бабушку влажными глазами маленького олененка, после чего бабушка сама отдавала ей последние сбережения.
— Светочка — душевный человек, — вздыхал Семён Петрович, отдавая дочке деньги, которые копил на зимние шины.
— Света очень тонкая натура, — подтверждала мать, в то время как Зина мыла пол за спиной у «тонкой натуры».
Обновки все уходили Светлане: платья, туфельки, шарфики. Зина получала «немного поношенное, но ещё вполне ничего». До восьмого класса Зина ходила в школьной форме сестры, у которой на подоле было выведено химическим карандашом «Света». Зина замазывала эту надпись штрихом и стыдливо прятала подол под парту.
— Мама, а почему Свете новое пальто, а мне её прошлогоднее? — спросила как-то Зина, уже будучи выше сестры на голову.
— Не завидуй, Зина, — отвечала мать, не оборачиваясь. — У Светы ответственная жизнь, она у нас на выданье. А ты... ты у нас еще неизвестно кто.
Выдалась замуж Света сразу после школы. Избранником оказался Юрик Козодоев, молодой человек с лицом оперного злодея и пристрастием к кожаному пальто-пыльнику. Родители Голубевы пили горькую на свадьбе, утирали слёзы и орали «Горько!» с такой надрывностью, будто это был их самый счастливый день.
А потом они сделали царский жест: подарили молодожёнам двухкомнатную квартиру бабушки, которая недавно ушла в мир иной, оставив после себя диван с продавленными пружинами и запах валерьянки.
— Вам, дети, жить да радоваться! — сказал Семён Петрович, вручая ключи. — А мы с Зиной в своей останемся.
Зина, которую никто не спросил, молча кивнула. Ей было семнадцать.
Дальше события развивались с кинематографической быстротой. Зина окончила школу с золотой медалью, поступила в пищевой институт, защитилась, получила красный диплом и устроилась технологом на макаронную фабрику имени Бабы-Яги (не переименовывали с 1937 года). Зарплата у неё была скромной, но регулярной. Она аккуратно откладывала небольшую сумму, тайно от всех, покупала родителям лекарства, раз в две недели затаривала холодильник мясом, гречкой и сливочным маслом.
Светлана же жила в бабушкиной двухкомнатной с Юриком Козодоевым, который после свадьбы сдал кожаную куртку в химчистку и больше её не надел, а устроился агентом в контору по продаже очистителей воздуха «Антипыль». Дела у «Антипыли» шли кисло, потому что воздух в городе был чист, как слеза младенца, и очищать было нечего. Но Светлана не унывала. Унывать было некогда, раз в месяц, словно комета Галлея, она наведывалась к родителям.
И тогда начиналось то, что Зина про себя называла «парадом планет».
— Зинуля, привет, как жизнь макаронная? — спрашивала Светлана с порога, не снимая каракулевой шапки, купленной, видимо, на деньги от продажи бабушкиного пуфика.
— Нормально, Света.
— Мама, папа, вы не представляете, у нас с Юриком такие проблемы, такие проблемы, — Светлана драматически хваталась за сердце. — Коммуналка выросла, а у нас ни копейки. Вы бы не могли бы?..
Родители лезли в кошелёк, отдавая почти все, Зина же прокормит, все оплатит. Зина была удобной, как пылесос «Ракета»: включил — работает, выключил — стоит в углу и не пищит.
— Ой, спасибо, мои самый золотые, — Светлана проворно прятала купюры в декольте. — А то мы совсем бедствуем. Юрик хотел на операцию копить, у него там... ну, в общем, что-то там.
Семён Петрович и Клавдия Васильевна сидели на кухне и синхронно кивали.
— Какая трудная жизнь у дочки! — вздыхал отец, глядя на уходящую Светлану. — И ведь ни разу не пожаловалась.
— Настоящий характер, — добавляла мать. — А наша Зина... что Зина? Зина зарплату получает, пашет. Зина сытая.
Зина действительно была сытая, одетая, обутая. И при этом уже третий год покупала родителям не только еду, но и таблетки от давления.
Однажды, в очередной «прилёт» Светланы, Зина, нагруженная двумя авоськами с продуктами, застала такую картину: Света сидела на отцовском любимом кресле (продавленном, но патриархальном), мать наливала ей чай из сервиза, который хранился «для гостей», а отец что-то нашёптывал Светлане и протягивал конверт, толстенький такой конверт, шуршащий.
— Папа, это что? — спросила Зина, ставя авоськи на стол.
— А это, Зина, — отец откашлялся, — я Свете даю на операцию. У Юрика обострение.
— У него уже три года обострение. Вы ему на машину собрали, на зубы, на путёвку. На что четвёртое? На путешествие?
— Как ты смеешь, — Клавдия Васильевна вскочила, и чайная ложечка трагически упала на линолеум. — Это моя пенсия! Я имею право тратить её на того, кто меня любит! А ты... ты сухарь, старая дева. У тебя нет личной жизни, вот ты Свете и завидуешь, перестарок.
— Мама, мне двадцать три, я до перестарка еще не доросла. У меня все впереди.
— Вот именно, а Света в твоём возрасте опыт имеет, а не то что ты со своими макаронами твёрдых сортов.
Зина посмотрела на мать, на отца, на Светлану, которая из-за плеча матери строила лицо мученицы первых веков христианства. И вдруг она поняла, что не обижается, вообще, ни капельки. Как будто кто-то вынул из неё все обиды и заменил их на холодный, ясный рассудок технолога, знающего, что макароны твердых сортов не развариваются даже в кипятке семейных отношений.
— Папа, — спокойно сказала Зина. — Отдай конверт. Света, иди к Юрику, операция ждать не будет. И, мама, пожалуйста, купи себе нормальные тапки, а не эти драные «Скороходы» 1998 года выпуска.
Она развернулась и ушла. На кухне повисла пауза. Светлана первой вышла из ступора и профессионально всхлипнула.
— Видели? Видели, какая она? Каменная.
— Ах, Светочка, — запричитала Клавдия Васильевна, — как мы без тебя жили бы, ты наша надежда и опора!
Семён Петрович промолчал. Он смотрел на дверь, за которой скрылась Зина, и вдруг ему показалось, что в кошельке стало как-то пусто.
А Зина шла по улице. Шёл снег, было скользко. И вдруг она улыбнулась, потому что на ее счету была накоплена немалая сумма. И она знала, что никогда, ни за что на свете не станет похожей на мать, на отца и уж тем более на Светлану.
— Как там её, — повторила Зина вслух и рассмеялась. — Младшенькая? Скоро я буду для вас не «как там её». Скоро я буду «та самая, которая уехала».
Итак, Зина сообщила, что выходит замуж.
Это известие родители Голубевы встретили с тем же энтузиазмом, с каким встречают известие о прибытии налоговой инспекции в выходной день. Клавдия Васильевна даже перестала перебирать крупу, жест, означавший высшую степень потрясения.
— Замуж? — переспросила она голосом, каким спрашивают: «Вы больны на всю голову?». — А кто берет-то тебя? Ты же у нас... ну, в общем, ты же Зина.
Жениха звали Борис. Борис работал инженером-проектировщиком на заводе металлоконструкций, носил очки в толстой оправе, стеснялся кашлять в общественных местах и делал это так тихо, что звук напоминал скромное покашливание библиотечной мыши. У Бориса была мама — женщина суровая, как уральский скальный массив, но справедливая. И у Бориса были накопления. Борис копил на квартиру пять лет.
— И какие у них перспективы? — вопрошала Клавдия Васильевна на семейном совете. — У Юрика, например, были перспективы. Он же в "Антипыли" работал! А это... Борис какой-то.
— Борис тихий, — робко заметил Семен Петрович.
— Тихие много не зарабатывают, — отрезала мать. — Не то, что Светочкин новый муж. У Светочки, между прочим, сейчас новый муж, Вадик. Он на рынке торгует духами, настоящими французскими. Вот это мужчина!
Юрик, к слову, уже был в прошлом. Светлана развелась с ним после того, как собранные на непонятно на какую операцию деньги, ушли на кожаную куртку нового фасона. Теперь в квартире место занял Вадик: человек с лицом вечного студента и душой оптового перекупщика.
Но Зина, которая научилась не слышать половину того, что говорят её родственники, просто собрала вещи.
Вещей было немного: чемодан, купленный в комиссионном магазине, три платья, ни одно из которых не было новым, связка дипломов и сертификатов, перевязанная бечевкой, самые надежные документы в её жизни.
На свадьбе было скромно. ЗАГС, потом небольшое застолье в кафе "Ландыш", где было спокойно, уютно, по-домашнему, а официантка носила имя Глафира и была дальней родственницей мамы Бориса. Родители Зины сидели с каменными лицами. Клавдия Васильевна надела самое строгое свое платье, «траурное», как она его называла, хотя никакого траура в семье не случилось.
— Мы решили, — торжественно начала Клавдия Васильевна, когда настал момент подарков, — что деньги — это пошло. Это не наш метод. Мы люди духовные. Поэтому дарим тебе, Зина... это.
От входа отец притащил ковер, старый бабушкин ковер, тот самый, который висел в бабушкиной квартире, потом перекочевал в комнату Зины, после переселения Светланы, затем лежал в кладовке и за это время приобрел цвет неопределенный: не то хаки, не то ржавчина, не то что-то, что бывает с вещами, пережившими трех кошек и одну вой_ну в Афганистане.
— Потрясающе, — сказал Борис.
Он был воспитанным человеком и не умел ругаться матом, хотя в эту секунду очень хотел научиться.
— А еще мы дарим вам нашу любовь и благословение! — добавил Семен Петрович, чем усугубил положение.
Светлана, которая пришла с Вадиком и почему-то в белом платье (хотя на свадьбе сестры быть невестой дурной тон, но Светлана всегда была выше тона), вручила набор кухонных полотенец. Полотенца были с яркими петухами, но хотя бы новые.
— Дорогой подарочек, — нежно сказала Светлана.
— Спасибо, — сказала Зина и улыбнулась. — Я повешу их на видное место, чтобы каждый день видеть семейную заботу. Даже этикетку – 120 рублей отдирать не буду.
Света слегка порозовела.
Зина отдала полотенца в приют для бездомных собак, где ими мыли миски.